Вступление в сферу собственно философского исследования пли поиска, в сферу собственно философского мышления, естественно, предполагает предварительную очистку наших представлений от того, что может подсказать или навязать нам превратное видение, в т[ом] ч[исле] от того, что в обыденно-житейских стереотипах отложилось под влиянием сбивающих с толку превращенных форм самой реальности. В представлениях о ценностях самое вредное, самое пагубное — это изображение их как чего-то производного и функционально зависимого от потребностей, как бы последние широко ни толковались: «ценным» оказывается то, что чрезвычайно сильно надобно, выгодно и полезно или что неким образом санкционирует потребительные и утилитарные аппетиты в качестве обобщенного выражения этих аппетитов, причем как в области собственно вещественных благ, так и касательно «потребимой культуры...» Этому взгляду приходится со всею категоричностью противопоставить принципиальную независимость ценностных критериев от каких бы то ни было потребностей, ибо именно таковые критерии и суть исходные основания для суда над потребностями и над гедонизмом любого толка и сорта, включая и самые его хитро замаскированные под культурные формы и в них облаченные варианты.

В тематике творчества препятствие составляет прежде всего та плотно окутывающая его атмосфера обывательского превознесения чего бы то ни было, слывущего «творческим», т. е. своего рода суеверного культа креативности, который тем не менее ничуть не мешает весьма дерзко притязать на рассудочное вторжение якобы в самую суть творчества... Последнее наделяется такой степенью экзотичности и экстравагантности, что предстает как якобы по природе своей вненормное, не подлежащее никаким ценностям, никаким принципам. Уровень творческого состояния выглядит некоей реально достижимой и всякому доступной «телемской обителью»{181}, где осуществимо темное вожделение о вседозволенности и где облекаются даже в престижные формы инстинкты самоутверждения, самонавязывания другим (под именем «самовыражения»), «авторского» собственничества, исключительной «оригинальности» и самопревознесения. Некоторые писавшие о творчестве всерьез придавали значение проводившейся ими аналогии между способностью к творчеству и готовностью к преступлению... В созвучии с этим, хотя бы и неявном, нередко говорят о творчестве как о чем-то «наивысшем» в человеке, «вершинном». В противовес этому даже подступиться к диалектике совершенствования невозможно, если не признать начальной истины, что пределов совершенству нет и что для всякого, сколь угодно высокого достижения всегда найдетсяболее высокое, а, следовательно, высшее для нас всегда —впереди. То, что мы находим у себя самих, заведомо есть еще далеко не самое высшее. В особенности это касаетсячеловеческойкреативности. Радикальная же альтернатива самокритичному видению себя — это сознательный и несознательный антропотеизм, самообожествление.

Далее, творчество определяют через небывалость результатов, т. е. через «оригинальную продуктивность» как необходимый и достаточный признак и критерий творческости, креативности. Такое представление очень широко распространено и считается вполне научным... Между тем оно несет на себе последствия глубочайшего неуважения к культурно-историческому (да и внечеловеческому) Былому, к его ценностям и неисчерпанным потенциям, к его дарам, наследованию которых мы столь многим обязаны. Оно несет на себе еще влияние того отвращения взора от субъектности, того перенесения внимания на сами по себе взятые отделимые от жизни субъектов вещные и вещеподобные результаты, которое вызваноовещнением. Последнее есть редукция всех уровней действительности к аксиологическому пустому, безразличному уровню объектов-вещей, редукция практически реальная или воспроизводимая в мыслительных формах.

Напротив, уважительное и благодарное признание великого достоинства Былого как отнюдь не канувшего в прошлое, но живущего в нас опыта, позволило бы увидеть, как сильно мы исказили даже семантику слова «оригинальный»: когда-то оно означало — «верный первоисточному смыслу», а ныне подразумевает неверность ничему, кроме собственного своеобразия,свое —оригинальность! Самая новизна ныне представляетсянегативно —как продукт отталкивания, забракования и переступания через труп былого как совокупности «старого», а не как благодарное возобновление и обновленное продление вечных ценностных устремленностей к Истине и Красоте, Добру и Взаимообщительности... Эго тесно связано также с подразумеванием под творческим состоянием субъекта чего-то резко альтернативного и даже противоположного состоянию благодарной верности наследию, состоянию преемствования: творить — это будто бы значит быть обязанным только своим собственным усилиям —вопрекимиру,наперекорвсей якобы некреативной или даже антикреативной действительности. Это — чрезвычайно опасное самоослепление.

Наконец, редко ставится под сомнение подводимость творчества под категорию деятельности. Считается, как правило, общим местом, что творчество есть разновидность, особый частный случай деятельности вообще, под которой слишком часто к тому [же] имеют фактически в виду не что иное, как объектно-вещную активность. «Творческая деятельность» и даже «творческая активность» как привычные выражения не вызывают к себе почти никакого критического отношения. Из-за этого совершенно заслоняется возможность увидеть в творчестве прежде всего особенноеотношениесубъекта к миру и к самому себе, отношение, в которое вступают не только деятельностные, до-пороговые и поддающиеся распредмечиванию, но так же и вне-деятельностные, за-пороговые и не поддающиеся распредмечиванию содержания и жизни самого субъекта, и мира вне его.

Как возможно человеческое творчество не вопреки миру, как чему-то якобы лишь некреативному и враждебному креативности, а в лучшем случае — безразлично-фоновому, что можно и должно «взять в скобки»? Как возможно творчество вместе с тем и под давлением каких-то факторов, каких-то детерминаций, вынуждающих делать так, а не иначе, не из-за подкупленности и рабской привязанности или негативной зависимости от чего-то ставшего, — как не вынужденное и неподкупное? Или, резюмируя, как возможно творчество в равной степени далекое и от «вопрекизма», от сопротивления диалектике Вселенной, и от рабской зависимости от какого-то ставшего бытия в мире, но по ту сторону и того, и другого (а по сути дела «вопрекизм» и «рабство» взаимопереходят друг в друга и в конечном счете эквивалентны друг другу) — как сгармонизированное, как сопричастное тенденциям самой объективной беспредельной диалектики Вселенной? Как находящееся в смысловом родстве с нею? И как устремленное расширять и углублять это родство? Это — вопрос обонтологическом —хотя и без тени онтологизма — статусе человеческой креативности и глубинномонтологически-аксиологическомсмысле ее, как отвечающем универсальному назначению и призванию человека — созидательному назначению и призванию во Вселенной. С этого именно вопроса и начинается собственно философское рассмотрение творчества.

Из самой постановки этого вопроса видно, что она предполагает критическое преодоление и снятие двух больших историко-философских и общекультурных тенденций в истории человечества: с одной стороны —субстанциализма, вкладывающего все атрибуты человеческой субъективности в субстанцию, или в Субстанцию-Субъект, под которым или в котором человек — всего лишь его самообнаружение и манифестация как монологического, все в себе преформирующего Начала и Конца, самозамкнутого и самозавершенного; с другой же стороны —антисубстанциализма, утверждающего человеческую субъектность вопреки или якобы безотносительно к миру вне человека, к дарам-одаренностям, к преемству, уходящему своими корнями в неисчерпаемые глубины объективной диалектики Вселенной. Почему же даже постановка проблематики креативности требует преодоления этих двух тенденций, причем не только и не столько в их литературном выражении, а также и в качестве реализуемых субъектами бытийственных первоотношений к миру и себе самим, в качествеспособов быть? Субстанциалистское мирооношение редуцирует творчество к не-творчеству: все, что выступает как креативное, подпадает для него пот подозрение, что на самом деле это лишь нечто кажущееся, лишь якобы креативность, ибо для последней в принципе не оставляется никакой логически или концептуально правомернойвозможностибыть. Человек в конечном счете просто не может, не способен к творчеству в силу замкнутости его бытия внутри сферы Субстанции-Субъекта, внутри ее заранее предуготованных предустановленных, логически преформированных содержаний, — человек может самое большее послужить самопроявленню через него этих предуготованных содержаний. Субстанциалистский мир акреативен и даже противокреативен, но ответственность за это на деле несет лишь онтологизированная ограниченность социоморфного, коллективно-антропоцентристского представления о предельном, изначальном и окончательном Миропорядке, явленном в своей неисправимой монологичности. Антисубстанциалистское мироотношение, напротив, более всего утверждает именно все человеческое, в особенности креативное, но столь же неисправимо монологизированное его противопоставленностью какой бы то ни было субстанциальности мира внечеловеческого, нигилизмом к последнему. Даже самый термин «онтология» в антисубстанциалистском истолковании обрел исключительно антропологический смысл — смысл только одного лишь человеческого бытия, изъятого из всей остальной действительности и якобы вполне самодовлеющего внутри себя. Тем самым антисубстанциализм подрывает самую суть креативности — делает невозможным и безадресным творчество как первичноеотношение. Более того, он разрушает всякие объективно-универсальные основания для ценностной устремленности и духовного конт-роля над креативностью.

Диалектика творчества открывается по ту сторону всякого антропоцентризма, всякой онтологизации и накладывания на Вселенскую действительность наших земных и социоморфных мерил, — как диалектика процесса незавершимой встречи с неожиданно инаковым внечеловеческим миром, каков он есть сам по себе не только на объектно-вещном уровне (это мы еще кое-как умеем), но ина всехболее высоких и сколь угодно более высоких уровнях — уровнях ценностного порядка, выраженных в объективных тенденциях космогенеза. Кажется антропоцентристу-человеку, будто цели и ценности не из мира взяты, от мира независимы, будто они — дело монопольно земное и человеческое, монологическое, без сущностной взаимности и сопричастности нашей всей неисчерпаемой диалектике Вселенной. На самом же делееще гораздо важнее быть объективными, верными диалектике именно на более высоких уровнях. И чем выше, тем важнее. Творчество отнюдь аксиологически не безразлично и не самодостаточно, не самодовлеюще, — оно более всего нуждается в осмотрительной внимательности нашей к тому, оправдано ли оно, уместно ли, адекватно ли. Прежде чем решаться творчески изменять и преобразовывать мир вокруг себя, надо хорошенько уяснить, каким должно быть это творческое изменение и преобразование объективно, не-антропоцентристски, исходя из самого мира, его диалектических тенденций и потенций. Надо вслушаться в эти объективные тенденции и именноим послужитьи дать им осуществиться через нашу деятельность, а не навязывать им себя, свое коллективное гео- и антропоцентрическое мерило. Надо себя померить Мерилом объективной диалектики космогенеза, а не мир — собою и тем, что нам потребно.

Объективность начинается с ближайшего, с отношения к себе, причем это отношение предстает как весьма далекое от непосредственности и простоты, — как многоуровневое, многослойное.

Первый уровень образуют собою все те феномены, которыми субъект даже и спонтанно дан самому себе, т. е. в виде совокупности которых он застает себя самого непосредственно доступным, явленным себе. Назовем его поэтому уровнемфеноменалистским.Хотя на самом деле даже и на этом уровне нет и не может быть ровным счетом ничего такого, что было исключительным достоянием индивида в его выключенности из всемирных связей, т. е. чем-то совершенно безотносительным ко всей остальной действительности и самодовлеющим в себе, тем не менеекажется, будто здесь — чистая непосредственность. Кажется именно в силу автоматической стихийной доступности этого потока сознания, потока актов сознавания и воления, хотений, предпочтений и избеганий, т. е. избирательности, потребностей, влечений и т. п. Не нужна никакая особая работа, никакая деятельность, никакое решение особенных задач, чтобы этот поток сам по себе не явился субъекту и чтобы субъект не застал себя в нем непроизвольно, «естественно». Это-то и послужило поводом к тому, чтобы здесь счесть обретенным последнее прибежите человека у самого себя, прибежище, которое надо еще больше «очистить» (как если бы это было возможно!) от соотнесенности с миром, взять весь остальной мир «в скобки», окончательно отвернуться от него. Здесь кажется наличным царство безраздельного наличия (якобы бытия!) субъекта — таким, какого никто не касается и до кого никому нет и не должно быть дела, а соответственно и кому ни до кого нет дела: индивидуальный «домен», исключительная собственность на самого себя, абсолютная изъятость из сущностной взаимности и судьбической сопричастности другим, всем другим. Универсуму в целом. Это, так сказать, без-мирное бытие, отсекшее себя от Универсума, от его диалектики.

Однако на самом деле весь этот стихийно-спонтанный поток сознания со всеми его векторами и избирательностями как раз в максимальной степени и является подверженным всем ветрам и поветриям, «за спиной» индивида налагающим поле своего влияния на него. То, что кажется индивиду наличным в качестве его собственного точечного «я», будучи взято как центр его актов сознавания, потребностей, влечений и т. п., есть именно егопсевдо-я, фиктивная личность, «двойник», говоря словами Ф. М. Достоевского и А. А. Ухтомского[182].

В противоположностьфеноменализмулюбого толка и ранга, философскому или обыденному, человекобъективныйнаходит в феноменалистском слое не больше, чем просто-папросто совокупность внешних симптомов, проявлений, эпифеноменов,за которыми или под которыминадо еще разыскать все то, что сквозь них проявляется. Главное же — произвольно-свободноподчинитьфеноменалистический слой тому, что существуетвне и независимоот него: объективному содержанию. Дело в том, что феноменалистски данное вообще не обладает само по себе определимостью категориального порядка: оно не истинно и не ложно, не доброе и не злое, не прекрасное и не безобразное: оно не категоризовано. Напротив, лежащий под ним и способный сквозь него — как сквозьпрозрачный —проявиться уровень мышления с самого начала определен категориально: в измерениях познавательном, художественном, нравственном (и даже общительском).

Второй слой, или уровень мышления во всех названных его измерениях весь развертывается только в деятельности, решающей задачи-проблемы, только во взаимоотношениях. Здесь все опосредственно социокультурно и исторически: ибо каждая категория предстает субъекту не просто какего собственная, но как общечеловеческая, как вобравшая в себяопыт человечества, наследие истории. Здесь и констатируетсямыслящее Ячеловека: нравственное, художественное, познающее. Оно уже здесь предстает не как простая точка-центр, но как единение и синтез векторов — каждый из которых определен степенью его культурной предметной содержательности, а не просто принадлежностью к «я» Важно не то, что нечто выступает как желаниемое, а то, справедливо ли оно, оправдано ли, отвечает ли категориальным критериям-принципам. Весь этот уровеньобъективенно отношению к феноменалистскому, существует независимо от него и лишь через него «проявляется», «сказывается».

Однако на втором уровне решение задач мышлением происходит как созиданиеусловных, вернее, относительно условных и относительно обратимых произведений-поступков, в которых всегда есть некая степень неокончательной включенности в необратимую действительность, некая степень наряду с нею бытия «в рамках» (произведенческих, сценических и т. п.). Серьезное не беспочвенное утопическое заблуждение профессионалов — созидателей произведений (хотя оно возможно и не у них, и без всякой тиражируемости) состоит в надеянии их на то, что можно внутри произведений выполненные идеалы истины, добра и красоты просто-напросто продолжить во вне, за рамки условных границ — в жизнь внешнюю им. Таков своего рода не-гносеологический идеализм авторствования... В нем лишь более ярко обнаруживается то, что свойственно всем людям вообще: принимать мыслящее Я за исчерпывающее.

На самом деле объективно по отношению к этому мыслящему уровню существует уровеньтретий —действительного бытия субъекта, субъекта в его поступках-отношениях, в его сущностной взаимности и судьбической сопричастности другим. Это действительное бытие обладает, следовательно,дважды объективностьюпо отношению к феноменалистскому уровню! Но что же оно есть такое? Оно, в свою очередь, образованотремя полями.

Первое поле — поле полезностей и потребностного детерминизма, в котором что бы то ни было значимо только по заранее заданным критериям полезных эффектов, социально-групповым или более или менее индивидуализованным. Здесь действует известное своемерие человека: как Мерило всем вещам он предъявляет свои требования к миру. Он субъект своих интересов. Он может быть и исследователем — во имя заранее заданных интересов, так что изучение вооружает его полезными знаниями, дает ему совокупностьсредств. В этом смысле даже и творческий поиск — путешествие в неведомые содержания за открытиями — совершается лишь ради своих потребностей-интересов, т. е. пускаясь в исследование как в путь идеальный, субъект остается, насколько это возможно, тождественным самому себе: — он константа, постоянная величина, изменению же и ради этого — разведке и исследованию подлежит весь остальной миркак мир средствдля себя постоянного. Исследование лишьусиливаетвозможности его своецентризма и «ценностного» своемерия, лишь делает его более способным навязывать миру свое собственное мерило...

Вообще говоря, чисто объектное и «вооружающее» исследование может — при всей собственной бездуховности — помогать, предшествовать или быть ступенью к исканию подлинно духовному. Но может оно, превращаясь в нечто самодовлеющее, вытеснять собою духовное искание и утверждаться вместо него:

Стремленью не предался и устал.

Судьбы порог переступить не смог.

Искателем так и не стал.

Вместо этого ты — исследователь:

Чужого изучатель и ведатель{183}.

Второе поле радикально отличается тем, что в нем субъект не предается своемерному присвоению-освоению ради себя (или своей группы), а, напротив, себя самого устремляет к объективно бесконечно значимым ценностным содержаниям. Всего себя, всю свою сущность он ввергает в этот беспредельный процесс самоустремленности — к ценностям истинности, добра, красоты, общительства глубинного. Само его подлинное я выступает уже не как точка и даже не просто синтез векторов, но как констелляциябесконечно продленных векторов, вернее — беспредельных... Тогда как объектный исследователь даже при максимуме пространственной подвижности всегда остается аксиологическитем же самымитам же, где и был, духовный искатель, напротив, сам отправляется в незавершимыйпуть —путь разыскания и обретения самого себяиного, обновленного, креативно преобразованного и преображенного. Тогда как логика исследования была логикойинтересадля себя, по которой важно у себя, каким субъект был и там, где он аксиологически был, вооружиться интересным предметом или моделью его как средством, логика духовного искания, совсем наоборот, обязывает самого субъекта отправиться всем своим существом и своей сущностью — по логикепритягательности —навстречу притягательному содержанию, войти в его предметность н, отвечаяегоценностным требованиям, преобразовать себя, самому стать иным, обновленным. В этом смысле вектор притягательности противоположен вектору интереса: не к себе, а от себя прежнего — к инаковому содержанию, к его ничем не заданным своеобразию — ничем,кромеизбранных и принятых субъектом ценностей.

Указанное ограничение («кроме») преодолевается втретьем поле: таково поле открытия и созидания самих беспредельных устремленностей. Здесь еще больше возрастает готовность субъекта быть объективным: не только в области признания и использования природных законов, не только в средствах, в объектах-вещах, но и на любых более высоких, на сколь угодно более сложных уровнях действительности, по мере их доступности и возрастания достоинства субъекта. Главное — ранее уже принятые ценностные ориентации не заслоняют собою иных, не преграждают пути к открытию и обогащению ценностной сферы. Субъект обретает возможность становиться все более и более верным неявным измерениям диалектики Вселенной через все лучшее и более глубокое раскрытие и усугубление, смысловое насыщение своего универсального созидательного назначения. Это третье поле и есть поле собственно креативности — творчества на его собственной основе. Но творчество это, конечно, уходит своими корнями в объективную диалектику Вселенной и лишь постольку, по мере наследования ее потенций, ее даров, по мере продления сущностного генезиса субъекта совершается принципиально не своецентристски — как со-творчество.

Вместе с переходом от первого поля ко второму и от него к третьему, собственно креативному, мы можем усматривать такое возрастание объективности субъекта-человека, для которого и делается открытым не только нормативные приложения ценностей, не только какие-то фрагменты их содержания, но именно безусловность, категорическая их нерелятивистичность — истинная гарантия от любого, самого хитроумно замаскированного релятивизма и нигилизма. Человек — дитя диалектики Вселенной во всем: и в средствах, и в целях, и в ценностях, в жизнесмысленных принципах своего созидательного назначения или универсального призвания — как со-творца, со-работника космогенеза. Чтобы оправданно изменять мир, человек должен, изменяя самого себя, делаться достойным этого, приемля и становясь верным своему созидательному назначению. Духобъективности —тому порукой.