Во внутреннем мире каждого есть очень разные неявные возможности. Есть и резко противоположные. На одном полюсе — его светлые достоинства, чистые родники. На другом — недостоинства, семена падений...

У детской души тоже есть свои полюсы-крайности. Первостепенно для нас то, чем богат именно светлый полюс, средоточие достоинств, безусловно-ценностных дарований. Конечно, обречено на бессилие воспитание, которое не ведает всей разнородности детской души. Но все же важнее всего — высшие возможности. Разглядеть их может только добрый глаз, сердечная проницательность.

Ценностные дарования могут быть пробуждены, а могут быть и подавлены, замурованы непризнанием и забвением. Сказать, что их вовсе и нет у кого-то из детей, нельзя. Они есть всегда, но лишь как таящиеся возможности, тонкие и хрупкие, так что воплощение их в жизни всегда под вопросом и под угрозой.

Порвать эти невидимые струны души грубостью легко, уберечь и взлелеять так трудно! Эти ценности детства остро нуждаются в том, чтобы мы, родители и воспитатели,заранеепонадеялись на них и поверили в них, и с предельной бережностью, с неутомимым терпением проращивали их из «спящих почек». Чтобы мы смогли предпочесть и полюбить ценности детской души любовью ненавязчивой и небестрепетной, бескорыстно-мудрой, без тени взрослогосвоемерия. Тогда-то они пробудятся!

Но кто же будет их пробуждать?

Обратимся на самих себя придирчиво... Неужели мы так уж твердо уверены в своей зрелости? В том, что каждый из нас есть именно тот, кем вообще мог бы быть? И что мы уже достигли последней своей вершины?...Если так, то мы — в решительном разладе — с устремленностью детской души к совершенствованию. В разладе с бесхитростным умением вновь и вновь вступать в мир со свежею душою. Взрослое притязание на окончательную зрелость есть симптом как раз утраты нами свежести души, симптом ее омертвленности...

Восприимчивость обострена до предела. Все для него своеобразно, все неповторимо настолько, что даже повторы не скучны. Это рождает чистую радость: а не удовольствие потребить и истратить. Такова присущая миру детства максимальная безынертность — при интенсивнейшем впитывании мира в себя, накоплении многомерного опыта.

За первые семь лет ребенок запечатлевает больше, чем за всю остальную жизнь. Но в это время громадность потока впечатлений не ведет к «насыщению», к зашориванию ума, вкуса и совести, к свертыванию пытливого внимания, отзывчивой и участливойоткрытости. Самая детская совесть открыта всем возможным мирам, всему сущему вокруг. Всеозадачиваетребенка собою, и он с радостью весь идет этому навстречу. А в этом — исток творчества как универсального отношения.

«Мы можем забраться на небо и открыть немало небесных тел, — предрекал Г. Честертон в 1901 году, — но одно из них мы еще не открыли — то, на котором мы родились». Однако дети — вот кто открывает его каждый день заново. В этом нам предстоит не снизойти до детей, но подняться до них.

Вспомним о детской обидчивости. Она — на полюсе слабостей. Противостоит же ей безынертность.

Обида всегда заслоняет мир, обиженность — это закрытость.

Безынертность раскрывает мир, входит в него как бы впервые, это — свежесть души.

Умеем ли мы чтить эту великую ценность детства? И сколько храним ее в себе самих?