С каких только точек зрения ни рассматривается в нынешние времена творчество? Какие только подходы к нему ни перепробованы и притом многократно в едва ли обозримом и крайне разнородном потоке литературы о нем? С каких позиций и каким способом ни подходили к этой теме, которая столь многих манит к себе и, увы, часто кажется слишком уж доступной?! Сложились весьма непохожие и вряд ли легко соединимые друг с другом направления что-то изучать и что-то истолковывать в этой теме, что-то практически рецептурно предписывать, судить и оценивать... Все это приносило и продолжает приносить немалый и богатый уроками опыт, который включает в себя также и опыт отрицательный, далеко не всегда выявленный и проанализированный.

Бывает не просто разобраться в том, где задает тон вынужденная дань возрастающей специализации, а где обращение к специализации и даже смелой интеграции имеет под собою невиданную в прежние века дерзость — решимость выдать в качестве готового результата всестороннюю теорию творчества (поскольку «все» стороны удалось подвергнуть своего рода снятию и подчинению какой-то одной из них...). Но если мы станем вспоминать о том, что было в течение долгой истории человеческой мысли, то заметим такую характерность: наиболее глубокие и прозорливые философские умы, а равно и те, кто наиболее щедро обогатил нас, завещав нам плоды своего высокого творческого искания, — созидатели культуры разных эпох и народов, как правило, подавали нам пример вовсе не безоглядной дерзости, а скорее наоборот, — пример самокритичной сдержанности и благоговейного уважения, а это не позволяло им вторгаться в сферу высших креативных потенций духа с какими-либо относительно более низкими мерилами, критериями или концептуализациями[95]... Чем более серьезное отношение и причастность к действительной креативности имел мыслитель, тем меньше посягал он на то, чтобы сформулировать как таковую «теорию творчества». Даже и на концепцию тут нелегко решиться.

Впрочем, в оправдание весьма многочисленных нынешних теорий подобного рода скажем, что они реально имеют дело с чем-то более доступным и уловимым: с сугубо специфическими проявлениями креативности в отдельно взятых областях культуры, даже в разных науках — от гуманитарных до технических. А еще чаще предметом описаний и истолкований оказываются сопровождающие процессы, факторы, условия и предпосылки, результаты и последствия творчества. Но это совсем иное дело, — это своего рода «видение», которое так или иначе отвечает на вопросы типа «КАК», «КАКИМ ОБРАЗОМ» можно преуспеть в попытках творческой деятельности, с помощью каких средств, условий, благоприятствующих факторов и т. д. и т. п.

Стоит ли возражать такого рода «видению» или каким-либо его вариантам, коль скоро в ряде случаев они по-своему полезны? Возражать и предостерегать стоит только против тенденции к тому, чтобы какое-то знание указанного выше типа (то ли узкоотраслевое, то ли многоотраслевое, сводно-систематическое и сколь угодно обобщенное) неправомерно переносилось и подставлялось на место ответов на вопросы принципиально инородного типа: ЧТО есть творчество по своему изначальному и, в то же время по конечному счету, итоговому онтологическому статусу и смыслу? Что в самой объективной действительности делает творчество принципиально возможным? Что задает субъекту многомерные пространства осмысляемых возможностей для него? Что наиболее глубоко и сугубо объективно оправдывает собою всякую, а если не всякую, то какую же именно субъектную человеческую устремленность к творчеству, какую же волю к креативности? Другими словами, каково же по сути своей то ценностное содержание, которое было бы в своем самом изначальном и самом конечном смысле строго объективно укоренено в беспредельной диалектике Вселенной и которое как раз в силу этого могло бы быть взятым нами в качестве как можно более высокой мотивации нашей креативности?

Главная совокупность трудностей, ко многим из которых человечество вряд ли готово даже хотя бы подступить вплотную и которые поэтому образуют собою отдаленную перспективу, заключается не просто в том, чтобы выявить и зафиксировать специфические черты субъективно-человеческого креативного процесса, т. е. особенности его диалектики, но прежде всего в том, чтобы всю диалектику вообще, во всей доступной и недоступной нам полноте ее глубинного содержания, всю неисчерпаемую диалектику Вселенной понять как такую, которая есть вместе с тем также и диалектика творчества. Иначе говоря, это равносильно тому, что быть по своим глубинным потенциям креативной — таков атрибут самой объективной диалектики, и она выступает как универсально-всеобщий (во всех отношениях) «логос» творческой устремленности, как логика самой по себе сущей проблематичности всякого бытия, его незавершенности и незавершимости, его разрешающейся и воспроизводящейся противоречивости: мир всегда есть для нас мир проблем, загадок и тайн. Именно поэтому он есть мир, в котором мы призваны возвыситься до субъектов истинно сотворческих на необозримом и неисчерпаемом поприще всех тенденций и факторов космогенеза.

Вряд ли есть необходимость оправдывать такое понимание онтологической укорененности нашего творчества в том аспекте, что оно нисколько не равносильно возврату к наивному онтологизму, — ибо оно, конечно же, предполагает в каждом существенном своем шаге свою опосредствованность многообразнейшим познавательным и — шире — культурно-историческим опытом критической и самокритической рефлексии. В особенности такое понимание предполагает критическое преодоление одновременно и обоюдно как субстанциализма, так и антисубстанциализма[96]{97}.

Очерченная выше в самом предварительном контуре онтолого-аксиологическая точка зрения на творчество обязывает разойтись с тем обывательским безмерным восхвалением и превознесением, по сути дела, культом творчества, которое, будучи многократно усиленным «эхо» ренессансного самообожествления индивида-«титаниста» в качестве «творца самого себя», явно или неявно ставит и креативный процесс и его автора (Homo creator) превыше всякой ценностной критики и само-критики. К сожалению, это обывательское представление весьма влиятельно и слишком часто окрашивает понятие о творчестве, априорно придавая ему некую непогрешимость. Творчество заманчиво, творчество увлекательно, экзотично, авантюрно; творчество престижно, блистательно, взрывчато, ему все возможно и все можно; оно ни перед чем не склоняется почтительно... Через что угодно оно смеет нереступить, ибо оно... безнормно, а в смысле присвоенного права начинать с себя и только с себя — безначально, или, что то же самое, беспринципно[98]. Обыкновенно этот культ креативности сопряжен бывает еще и с подменой ее негативной оригинальностью, которая вместо верности праистокам культуры утверждает верность лишь себе здесь и теперь, а поэтому чревата вырождением в оригинальничание.

В противовес этому далеко не безвредному представлению собственно философское понимание творчества призвано быть настаивающим на высокой (и притом тем более высокой, чем интенсивнее креативность и шире ее возможности) ответственности человека — субъекта творческих деяний — и за последствия, прямые и косвенные, и за процесс, и за самый замысел, за креативный выбор воли, за первоначальные предвосхищения и ориентированность устремлений. Это, разумеется, не юридическая, а положительно-нравственная и ценностная ответственность, делающая человека максимально предусмотрительным, разборчиво-чутким ко всем далеко не очевидным сложным связям и опосредствованиям, ко всем актуальным и потенциальным смысловым полям и контекстам своего начинания. Даже в условиях безотлагательности это обязывает к нарастающему преобладанию способности «семь раз отмерить» над готовностью уже «отрезать»... Ответственное видение и отношение к себе — это видение и претворение своей креативности с точки зрения универсальной диалектики как внутри себя атрибутивно-креативной.

К сожалению, в нынешнем научном обиходе принятая дефиниция творчества — а это сказывается и в психологии, и в науковедении, и во многих иных областях знания — мало способствует утверждению диалектического, онтолого-аксиологического его понимания. Обычнейшая дефиниция исходит из двух допущений, кажущихся многим само собою разумеющимися; во-первых, из подведения творчества под категорию деятельности как вида под род, а во-вторых, из отличения творческой деятельности от всякого иного ее вида по определяющему и едва ли не конструирующему признаку новизны результата (творчество есть продуцирование «небывалого»!) Оба эти пункта вызывают серьезные возражения.

Первое.Подведение творчества под деятельность было бы еще лишь, так сказать, полбеды, если бы сама деятельность не подменялась привычным истолкованием ее как по сути дела лишь объектно-вещной активности. Последняя есть вырожденная деятельность, ущербная и крайне бледная ее форма, характеризуемая сосредоточением субъекта почти исключительно на ее центробежном векторе, направленном только вовне, притом на низший уровень бытия, на объекты, взятые как на аксиологически не значимые, как ценностно пустое бытие — на вещи. Отсюда проистекает принятие и критериев чисто вещного порядка. Сам процесс и даже субъект овещняются: процесс втискивается в вещные роли, субъект облекается в вещные маски, мотивация же подменяется потребностным редукционизмом — детерминацией снизу, от вещного уровня. Однако творчество отнюдь не подводимо под объектно-вещную и вообще функционально-ролевую активность и нисколько не есть ее «вид» («творческая активность»).

Если же деятельность берется во всем богатстве ее многоуровневого и многомерного содержания, как деяние, в котором человек, преобразуя и изменяя внешние обстоятельства, через посредство этого преобразует и преображает самого себя, превращая себя в радикально «иного субъекта», то и даже тогда творчество далеко не вполне подводимо под эту категорию. Ибо прежде чем быть или стать деянием, опредмечивающимся одновременно и во внешних отделимых от процесса результатах, и в структуре субъектного мира (таков всякий неущербно взятый процесс опредмечивания), творчество должно быть особенного рода отношением — междусубъектным отношением.

В понимании того, что творчество есть прежде всего по сути своей сотворчество, т. е. что оно есть претворение некоей глубинной взаимности человека с Универсумом, с его диалектикой, некоей сопричастности ему, конкретизирующейся в междусубъектных отношениях с другими людьми, культурами, эпохами... состоит одна из серьезнейших трудностей всей креативной проблематики. Поэтому конституирующим подлинное творчество сущностным вектором являет себя не «акт», т. е. не действие, а прежде всего отношение, конкретнее — устремленность креативной воли как ориентированной междусубъектно. Это означает также культуроисторизм, но только нисколько не гео- и не антропоцентричный.

Правда, можно было бы заметить, что соотнесенность особенного и всеобщего — не то же самое, что соотнесенность вида и рода. Конечно, это так. Однако творчество как отношение есть нечто большее, нежели особенная деятельность, есть нечто более богатое, причем тем в большей степени, чем интенсивнее и выше субъектная креативность. Когда все это принято, тогда и только тогда ставится на надлежащее место также и творчество как особенная деятельность. Тогда понятно, что в последней распредмечивание существенно важнее опредмечивания.

Второе.«Признак» новизны результата не годится для уяснения творчества. Достаточно было бы сослаться на то, что одной из форм креативности следует признать ту, которая и в качестве отношения, и в качестве деятельности посвящена не привнесению новаций, а как раз наоборот, упорным раскопкам, расчистке скрытых, неявных слоев и непоколебимо верному сохранению, а равно и охранению, т. е. защите глубинных содержаний традиционно-преемственных наследий от переменчивых веяний и ситуативных факторов. Это весьма интенсивное творчество, требующее непреклонного мужества и принципиальности, величайшего уважения и к иным, древним и т. п. ценностям и пристального внимания к былой первоавторской, первоисточной их жизни, нуждающейся в продлении. Без такого творчества история культуры утратила бы свой стержень, свои скрепы... А ведь для поверхностного взгляда оно — «догматично»!

Но скажем и больше. О каком, собственно говоря, новом качестве идет речь, о какой дотоле небывалости? О свойстве результата, изъятого из процесса и взятого в безразличии к нему? Но это всего лишь перемена в объекте-вещи, что чревато переориентацией с жизни субъектов, выражением, условием и предметным зеркалом обновленности, которой призвана служить вещь, или объект-вещь, на саму эту последнюю безотносительно к содержанию и смыслу жизни человеческой. Это чревато впадением в калейдоскоп суетного псевдоноваторства и в погоню за мелочной внешней новизной. Это равносильно в принципе переносу ударения с распредмечивания на опредмечивание, с открытости субъекта миру — на детализирующие потуги оригинальничания, а также на эксплуатацию действительных открытий естественно-научного и технического уровня на бессубъектных, а может быть, и антисубъектных путях.

На самом же деле даже в опредмечивании творчества главное — субъектный адресат его. Деяние опредмечивается не только в отделимом результате, но также и в неотделимых от процесса преобразованиях и обогащениях структуры самой же креативной субъектности, личностного мира человека, в его внутренней предметности. Без этого теряет смысл также и всякий отделимый вовне плод творческих усилий, он дегуманизируется. Вообще же новизна, осмотрительно и ответственно вносимая в предметный мир и в человеческий субъектный мир, есть лишь сопровождающее, часто невольное следствие истинно креативного устремления. Гораздо важнее не вносимая, а открываемая свежим взором обновленность всего мира, всего Былого, не низведенного лишь до прошлого, — для живой субъектности.

Третье. При определении творчества через новизну отделимого результата полностью выпадает самое главное — субъект творчества, его специфически креативное состояние бытия, реальный уровень креативности и жизнь субъекта как погруженного в особенного рода проблемы или предпроблемы, предзадачи или загадки.

Можно было бы подумать, что тот же самый субъект, то же самое житейское «я» (которое на деле в существенной мере есть лишь псевдо-«я») способно к творчеству, лишь бы дерзкая решимость и упорное старание получили поддержку извне благоприятствующими условиями и факторами, всякими стимулами и т. п. Ничего подобного! Полноценное, конкретное творчество, которое не сводимо к «эхо» чужой креативности, к транспонированию творческой жизни других, оставшихся в тени, совершимо лишь тогда, когда обывательски-житейское «я» уступает в человеческом личностном мире свое место гораздо более высоким началам.

Творит в человеке существенно иной субъект, контрастно отличный от «центра потребностей», — субъект, духовно раскрытый, чуждый своемерию и своецентризму. Это — так сказать, другое, лучшее «я», образованное и построенное векторами устремленности, а не собранное вокруг внутренней точки-центра. Здесь нет возможности сколько-нибудь обстоятельно характеризовать эту самораскрытую структуру личностного мира. Отметим только, что для нее важной чертой служит распредмечивание без присвоения. Да и вообще здесь следует со всей категоричностью настоять на том, что распредмечивание никогда не совпадает и не коррелятивно присвоению, ибо всегда при встрече и раскрытии ценностных качеств, параметров или измерений любого бытия человек не только не втискивает в свой «багаж» и не подчиняет своему мерилу, но, напротив, утверждает их как более высокие, как задающие бесконечные перспективы вперед и вверх — линии устремленностей. Распредмечивание не обращает ценности в что бы то ни было собственность, индивидуальную или групповую (что лишь маскирует своецентризм), в нечто служебное, но, напротив, дает каждому возможность поднять свою жизнь до уровня духовно-содержательного служения, ценностно ориентированного. Творчество как раз и призвано быть одной из высоких форм такого служения человека глубинным тенденциям объективной диалектики космогенеза.

Итак, творчество, конечно же, обновляет — животворит, обогащает и незавершимо достраивает мир. Но всякое предметное обновление всецело адресовано — сознательно или не осознанно — субъектам и в этом имеет свой смысл. Однако, гораздо важнее то, что этот двуединый[99]процесс, выводящий человека и человечество к новым горизонтам и предоставляющий ему принципиально новые возможности, даже уровни бытия, — сам всецело коренится в процессе наследования, в открывании и приятии виртуально «сущего без бытия», дабы претворить его в бытие, опредметить. Глубинное преемствование и получение даров наследия из потенций объективной диалектики Вселенной отнюдь не закончилось с так называемым антропогенезом, потому что и вечный генезис, «абсолютное движение становления»[100]— по сути своей незавершим.

Человек непрестанно вновь и вновь продолжает свое восхождение не как окончательно ставший, а как преобразующий себя и делающий себя достойным новых сфер преемства, новых наследий. Творчество и наследование взаимопроникают друг в друга, первично же — именно наследование. Оно-то и имеет главенствующее смыслообразующее значение. Это еще многократно усиливает нашу ответственность, поэтому наше творчество должно быть соразмерным нашему достоинству — должно быть под ориентирующим контролем объективных ценностей.

Воистину, семь раз отмерь, прежде чем один раз сотвори! Безответственное же «творчество» хуже всякого догматизма и рутинерства. Мы обязаны ведать, что творим. Иначе мы даже и не приблизимся к уразумению своего универсального назначения во Вселенной.