Мы позволяем себе говорить «люблю» применительно к тому, что нам наиболее приятно, полезно, с чем нам лучше. Мы затаскали это слово и довели его почти до негодности. Но еще жив тот чистый родник, из которого можно испить смысл без кавычек, — мир детской души. Там есть чему нам поучиться!

Так-то уж мал ребенок, так комично беспомощен и столь многого не умеет, не знает, не освоил. Вот мы и занимаем позицию над ним, хуже того — стараемся всячески сохранить это на всю жизнь. Еще губительнее: именно с позиции превосходства, заранее и навсегда обеспеченного, притязаем быть воспитателями. И это потому, что сами мы малодушны и не умеем любить. Даже и не пытаемся этому учиться, вопреки совету проникновенного Януша Корчака.

Если бы вы видели в ребенке не только тело и способности-силы, но еще и душу, то заметили бы с изумлением, что он нас и выше, и чище. Ибо изначально несет в себе искру великодушия. Вспомним: детское доверие, щедрость, искреннее, никаким подкупом удовольствия не омраченное, сорадование. А венчает их — великодушие: у ребенка душевности больше, чем только на самого себя, есть еще и на нас! Этим он, маленький, более богат, более велик. Он естественно полагает, я бы сказал, чает свою жизнь не только в самом себе, а равно и в нас. Это — как бы наивное неведение границы, ставящей по разные стороныяиты, мы сопричастны друг другу полностью: до конца —я в тебе и ты во мне.

Но разве не бывает и у нас такой сопричастности? Конечно, бывает. Но, увы, мы сами же ее искажаем, портим, даже подменяем. Если бы мы были великодушны, то мы больше были бы настроены наслышаниевсех состояний другого (кого, как нам кажется, мы любим) — на звучание его души, — и не заглушали бы это звучание голосом своей собственной воли. Но, малодушные, мы не находим в себе для этого места. Поэтому-то мы больше полагаемся насвой«любящий» голос. Наша «любовь» — не внемлющая, а громкая, заглушающая, нетерпеливая и нетерпимая. На самом деле это вовсе и не любовь, астрастная привязанность. Это — пристрастность, навязчивая озабоченность согласносвоему собственному мерилу, с позиции своего обладания. И чем больше в нас решимости заботиться о пользе «любимого» любой ценой, через всякие жертвы и затраты, чем мы фанатичнее и чем более далеки от самокритичного видения себя, тем сильнее, как нам кажется, мы «любим»! Так мы влезаем в порочный круг: страсть привязанности возносит нас в собственных глазах и множит «заслуги» и «права» на обладание, на нашу исключительность, а гордое превосходство усиливает своемерие и слепоту страсти.

Дальше — больше. Мы односторонним усилием строим для «любимого» нами избранный, «самый наилучший»идеал-образ: вот каким ондолжен и обязан быть! Отныне мы — во всеоружии долженствования. Особенно же тяжко мы вооружены, если это долженствование еще и «научно обосновано», «педагогически подкреплено». Тогда мы гораздо более настойчиво втискиваем «любимого» в наш идеал-образ и преуспеваем в насильственной подгонке его под этот образ. Мы всего его забираем в плен наших вездесущихтребований, да и в нем самом более всего «любим» осуществление своих же собственных требований! Так наша страсть становится претворенной вавторитарный деспотизм.

Вывод: страстная привязанность с позиции обладания есть вовсе не любовь к любимому, но всего лишьопрокинутое на него себялюбие: жадная и ненасытная «любовь» к своему собственному отпечатку, к «продолжению» себя в нем.

Ни в какое сравнение с нашей «вооруженной» псевдолюбовью не идет поистине прекрасный, благоуханный чистотою мир детства! Правда, также и в детской душе есть полюс зла, недостоинств. Но сами детские недостоинства сравнительно с нашими столь безоружны, бесхитростны и простодушны, что они, пожалуй, лучше иных из наших достоинств... Если же мы обратимся к сокровенному богатству ценностных достояний детской души, если сумеем в него вникнуть, то, может быть, и сами дорастим себя до подлинной любви.

Любовь поселяется лишь там, где нет ни тени притязания на превосходство, на вершинное положение, на «окончательную зрелость». Она приходит лишь к вполнеоткрытойдуше — открытой во всех направлениях и измерениях.

По-настоящему открыт только тот, кто готов встретить как желанное в душе другого нечтоболее высокое и достойное, чем все свое. И принять в себя! Не оттолкнуть, не позавидовать, не принизить... Детям дано это уметь: они безыскусно открыты.

Любовь — это отношение, приемлющее другого безраздельно во всей непостигнутой и недоступной целостности, приемлющее все явное и неявное, ожидаемое вместе с самым неожиданным. Любить — значит дорожить миром другого, чтить ценности другогобольше, чем все свое, значит уметь пред-почитать мерило другого — своему собственному. Это отношение несет в себеобраз другого: его знает, его чувствует и его хранит. Однако на самом деле в своей жизни другой может вновь и вновь вдруг оказываться выходящим за границы этого образа, быть не соответствующим ему. Вот тут-то пробный камень подлинной любви! Когда приходится делать выбор между привычным образом любимого и им действительным, расходящимся со сложившимся образом, тогда подлинная любовь не пугается неожиданного в другом. Она выдерживает испытание. Она узнает любимого в неузнаваемо инаковом облике. Она умеет распространить на другого, нежданного и негаданного, всю способность любить. Этим поистинетворческим могуществомона приемлет его всего: живого, конкретного, действительно сущего — любимого —сквозьего образ в себе. И обновляя этот образ.

У детей есть дар такого отношения и предпочтения. У нас — почти нет. Мы инертны и догматичны. Маленькие же едва ли не каждый день открывают в нас что-то новое, прежде неведомое и бывшее недоступным, даже и нечто такое, что перевертывает все прежние представления... И справляются с этим!

Так давайте же научимся внимать диалектике детской любящей души, научимся вникать в сокровищницу детского ценностного мира. Тогда, быть может, и сами мы сгодимся в воспитатели для них.

Любовь — это предпочтение правоты другого свой правоте, красоты другого свой красоте, доброты другого своей доброте. Только так пролагается путь к гармонии, к совершенствованию всех ради каждого и каждого ради всех.