1. Своего рода целостностью, причем диалектически противоречивой, соединяющей в себе относительную самообусловленность и преемственность, обладают, конечно, многие своеобразные культурные эпохи, более или менее широко простирающиеся во времени и социальном пространстве. Каждая из них охватывает ряд поколений. Но не об этих целостностях здесь идет речь, а о структуре индивидуализованного «мира человека», внутри которого так или иначе отложились, так или иначе запечатлелись все главнейшие ступени, следовательно, и эпохи культурно-исторического человеческого становления. Ведь даже, казалось бы, непосредственное живое созерцание окружающей обстановки органами чувств и то на самом деле опосредствовано со смысловой своей стороны всею историей, т. е. есть продукт истории... Что уж говорить о мировоззренческих ценностях? Их корни, питавшие их истоки несут нам свое содержание сквозь многие напластования, явные и неявные, весьма разнородные и разнокачественные до несовместимости, но изначально исходят из самой объективной диалектики Вселенной, из ее неисчерпаемых глубин. Однако реально включенные индивидом в свою мотивацию, осознанную или не вполне осознанную, ориентиры и критерии поведения, акты выбора, т. е. реально работающие в его жизни и главенствующие в ней, господствующие мотивационные факторы могут в очень и очень неодинаковой степени быть культурно-содержательными, благодаря выработанности внутри культуры. Они могут быть и стихийно сложившимися на периферии культурного влияния и даже в противостоянии ему, наперекор ему, хотя внешнее их проявление может быть по всем требуемым признакам «стопроцентно» нормальным, общепринятым, подогнанным под средние показатели социализованности в окружающей общественной группе. Таковы бывают различные, большей частью стихийные формы социальной мимикрии под господствующие порядки и нормы и под их идейную санкцию — господствующее мировоззрение. Следовательно, то, что окружающим кажется мировоззрением человека и что, возможно, таковым кажется даже и самому индивиду, далеко не всегда есть подлинное реальное мировоззрение, но есть более или менее отделившаяся и расходящаяся со скрытым сущностным содержаниемноминальнаямировоззренческая форма, суррогатный образ мыслей, взглядов, оценок, суждений. Никакая общественная формация гарантированно не застрахована, не избавлена от такого рода несоответствия между жизненными реалиями и номинальными оформлениями: внешними признаками, стандартными знаками, обычными оборота ми речи и даже самыми обобщающими категориями, вычитанными из стабильных учебников.

2. В чем же бывает заложена причина такого расхождения между номинальным оформлением и реальным жизненным содержанием мировоззрения? Обратимся сначала к ближайшей причине. Дело в том, что в условиях существования, достаточно уже заполненного всякого рода техническими средствами — вплоть до массово-информационных, — поведение индивида весьма подолгу может оставаться идущим по готовым дорожкам, где все подсказано и предуказано — как двигаться и куда — и в буквальном, транспортном смысле, и в смысле «усередненных» поступков, изъявлений воли и оценок, даже эмоциональных состояний. При возрастающем множестве все более легкодоступныхсамых поверхностных выгод и удобств, даваемых технологизацией и знаково-вещной стороной НТР, индивиду стали все более доступны те «стрелочки», которые подсказывают ему средне-оптимальное поведение и сознание. И вот едва ли не с детства индивид в состоянии уловить и внешне-подражательно усвоить кратчайший и легчайший способ воспроизведения признаков и правильностей (так сказать «типовые приемы») даже весьма зрелых социальных ролей, подвергшихся достаточно жесткой алгоритмизации. Так проходят не только часы и дни, но и долгие-долгие годы индивидуальной жизни — и все идет своим чередом формальной правильности и успешности вовсе без того, чтобы индивид хотя бы раз столкнулся лицом к лицу с настоящим, поистине серьезным испытанием — испытанием, выявляющим резко и беспощадно скрытые за номинальными формальностями подспудные мотивации. Какой контраст с древнейшими, архаическими временами! Тогда необеспеченность и суровость условий, постоянная необходимость рисковать самой жизнью, чтобы подтвердить верность и преданность общинным нормам-ценностям, а равно и соблюдение всех табу во всей строгости, делали вновь и вновь явным реальное мировоззрение индивида...

Конечно, после обретения нами исторического опыта архаика и тем более ее пережитки выгладят отнюдь не в розовом свете, ибо, как это подчеркивал К. Маркс, индивид там минимально самостоятелен, особенно же — в выработке своего мировоззрения. Однако пути человеческой цивилизующей оснащенности и вооруженности противоречивы с самого начала, а особенно в классово-антагонистическом обществе, хотя и не только в нем, ибо цивилизация как таковая потенциально заключает в себелогику хитрости. Речь идет о хитрости не в каком-то житейском или обиходно-обыденном смысле («кто-то кого-то перехитрил»), а в том философском содержании этого понятия, которое вообще состоит в системе подчинения (или систематическом подчинении) относительно более сложных и высоких реалий, взятых в качестве орудий и средств вообще, — целям или функциональным назначениям существенно более низким и менее достойным. Хитрость есть преуспеяние и хорошая вооруженность средствами при отставании и недостоинстве целей. Тем самым хитрость всегда равносильна извращению и как бы перевертыванию вверх дном объективной иерархии уровней бытия, присущей беспредельной объективной диалектике Вселенной. Возможность позиции хитрости заложена в цивилизации как таковой. Эта возможность досталась нам от всей предшествующей истории. Осуществляться же эта возможность может всякий раз там и тогда, где и когда индивиду дано просто-напросто воспользоваться в готовом виде плодами чьих-то чужих трудных и долгих усилий, мучительных поисков, трагической борьбы и вдохновенного созидания — как полезными средствами и не более того. Те материальные и духовные богатства, которые были рождены предшествующими поколениями в итоге огромной работы, порою ценой предельного напряжения всех сил — сил не только физических, а и душевно-духовных, все то, что рождалось через страдания и ликующую радость обретения, на путях испытаний и закаляющим огнем упорного труда, самоотверженно смелых взлетов творчества, — всей жизнью, отданной созданию, все это стало чрезмерно доступным для даже бессознательной хитрости поверхностного присвоения — присвоения без каких-либо мук, без внутренней работы души и духа, без напряжения и закалки, без того самопреодоления, из которого только и может рождаться нечто выходящее за пределы привычного горизонта...

Когда Карел Чапек писал свой роман-гротеск «Война с саламандрами», возможности для формального, беспроблемного использования плодов и символов цивилизации были еще не столь велики. Ныне они возросли еще больше (телевидение, газетно-брошюрное, облегченное, беспроблемное изложение любого вопроса массовым тиражом). Все стало доступным: только протяни руку и бери, и считай себя уже в курсе и на уровне! При этом, естественно, разноуровневые прошлые обретения познания, художественности, нравственности — все низводится до полезного пособия, подобного инструменту-вещи. Даже высшие ценности мировоззренческого плана обращаются в словесные формулы, в своего рода удобства реквизита, которые с таким же фанатичным упорством порой отстаиваются, с каким вдруг заменяются[76]. Так происходит в обиходе того человека, который не выработал, не выстрадал мировоззренческих истин и ценностей самоотверженным, безнаградным трудом всех своих душевно-духовных сил — через поиск и страдание (и сострадание первооткрывателям), через самостоятельное решение для себя радикальнейших проблем отношения к миру, к Вселенной и каждому человеку.

3. Между крайними точками полной адекватности номинальных выражений реальной жизненной позиции (тогда, кстати, эти выражения бывают максимально скупы, сдержаны), с одной стороны, и чисто показной мимикрией, за которой — безразличие и душевная пустота, с другой, — лежит ряд промежуточных состояний, различных по степени формальности усвоенных мировоззренческих «признаков». Чем же, кроме доступности для поверхностного использования, бывает вызвано то, что индивиды или даже один и тот же индивид в различных ситуациях «застревают» на той или иной ступени, на той или иной степени расхождения номинальных форм и реалий? И, соответственно, как достигнуть в воспитании и как помочь человеку в его самовоспитании доработаться до совпадения между мотивацией внешне явной и мотивацией скрытой, подчас подсознательно иди неадекватно осознаваемой самим человеком? Как сделать, чтобы такое совпадение выдерживало любое «огненное» испытание — и в суровых, предельных обстоятельствах, и перед лицом парадоксально новых, совершенно неожиданных условий, истинно творческих? Ведь если в жизни намеренно не избегать, не обходить их, не заслоняться от них, то их повсюду и всегда сколько угодно!.. Как показывает Борис Можаев на материалах «рязанского чуда», загубления приокской луговой поймы и многих других случаях подобного рода, «усердный исполнитель без собственной головы страшнее лодыря»[77], а еще страшнее — словесно «подкованный» организатор и идеологический, со ссылками на наши принципы, «научный обоснователь» и рекомендатель подобных скороспелых и обреченных затей, наносящих огромный и экономический, и особенно, мировоззренческий ущерб.

Объяснение корней подобного рода явлений — вовсе не в чьих-то дурных намерениях, ибо намерения-то были, наверное, благие, а в существенном недостатке той мировоззренческойкультуры в ее целостности, без которой не может быть должной широты кругозора, дальновидности, восприимчивости к многоаспектному и многоуровневому бытию, к диалектической, творчески-проблемной сложности жизни и особенно — чуткого внимания к ценностным измерениям и качествам действительности. Конечно, некоторые очень важные, предпосылки этой целостности бывают даны нам как счастливый дар детства: искусства приятия всего в мире вокруг как близкого, родного, видение мира каждый день как бы впервые, свежим глазом, щедрость души и готовность идти навстречу, делить самого себя с другими даже в самом дорогом... Однако в современных технически многосложных и динамичных условиях и при опосредствованности почти всякого социально значимого дела многими разнородными и далеко простирающимися контекстами — и экономическими, и экологическими, и социальными, и нравственно-духовными, — в этих условиях изначальной одаренности и интуитивной зоркости недостаточно — нужна систематически, упорным трудом воспитанная целостность, слагаемая из культуры техно-научно-познавательной, художественной, нравственной и культуры глубинного (всем существом своим) общения. Эти сферы культуры не сводимы друг к другу и не заменимы одна другою. И только их гармонически развитое богатство может быть венчаемо вырастающей из этого богатства естественным путем — а не путем «натаскивания» и словесно-формального подражания — диалектической мировоззренческой культурой. Философия есть «живая душа культуры»[78]— всей культуры в ее многогранности. Будучи таковой, а вовсе не только «общей наукой», философия способна давать человеку не просто сумму «наиболее общих знаний», не просто методологическое вооружение познавательными и эффективными средствами, но то, что превыше любых средств и полезностей — логику выработки в самом себе высших, ценностных уровней духовности, логику «вырабатывания внутреннего человека» (буквально К. Маркс говорит: «человеческого Внутреннего»[79]), где поистине все мировоззренческие исторически обретенные и усвоенные индивидуально содержания суть не «пособия для человека», не удобства и элементы подсобного оснащения, но верховные мотивации человека в любых обстоятельствах и испытаниях. В том-то и дело, что только тогда человек способен быть всегда и неуклонно последователен, неколебимо принципиален, неподкупен перед любыми «приманками» и бесстрашен перед любой угрозой, когда он весь целиком, всем своим существом — эмоционально-волевым, душевным и духовным — верен и предан духу диалектики, проблемности мира, его творчески-живой противоречивости, его объективным, абсолютно, свято чтимым ценностям: Истины, Добра, Красоты, Общения в его универсальной открытости.

4. Динамизм культурно-исторического социального процесса возрастает все больше, все интенсивнее. И через его посредство человечество все явнее ставится перед лицом всезахватываюцих тенденций и универсальных перспектив космогенеза[80]{81}. Всякий антропоцентризм — индивидуальный, групповой, даже общечеловеческий — оказывается коренной изменой человека своему объективному, из беспредельной объективной диалектики вытекающему космическому призванию, своему незавершимому созидательному назначению. Чтобы быть верным этому призванию и назначению, человек должен сам быть исполнен возрастающего динамизма, должен полюбить проблемную противоречивость мира вокруг себя и не «отделываться», не защищаться от проблем, но принимать их внутрь себя. Какие бы то ни было конечные результаты и достижения — все подлежит вовлечению в диалектический поток, подчинению новым требованиям и более высоким критериям, все ввергается в неостановимый процесс переструктурирования, переделки, совершенствования и обогащения, ибо ничто конечное не окончательно, не самодовлеюще, не самоцельно и не должно быть самозамкнуто. Но тем более сам субъект созидательно-творческого деяния — сам человек не делается «чем-то окончательно установившимся, а находится в абсолютном движении становления»[82].

Что же это означает — быть в «абсолютном движении становления»? Это значит, что целостность человеческой культуры — и в частности и в особенности целостность мировоззренческой культуры — никогда не отливается в окончательные, выпадающие из дальнейшего процесса развития и совершенствования, самозамкнутые формы, никогда не достигает последнего пункта исторического восхождения, или многомерного процесса. Это значит, что впереди у человека безграничная перспектива, и в своих устремлениях он должен быть не субъективистски упрям и косен, не своемерен, притязая наложить на мир свое готовое, однажды полученное мерило, но все более и более искусно и утонченно объективен, отвечая логике Вселенского «абсолютного движения становления». Он призван стать на служение этому окружающему его со всех сторон и породившему его самого незавершимому великому становлению, и именно в этом, в этой посвященности своей жизни беспредельной объективной диалектике найти исток и смысл также и своего становления и обновления.