Без радости детство детство — уже не детство, а раннее увядание. Без возможности сорадоваться беспредельному миру, открывая его каждый час заново, без предчувствия светло-волнующих тайн и встреч, исканий и открытий, творчества и подвигов по призванию — мир детства страшно исковеркан, если не погублен. Преступно отравлять или отнимать эту радость хотя бы у одного-единственного ребенка. А если уж сразу у многих, то что тут сказать?!

Но мы, взрослые, увы, едва ли не каждый день вновь и вновь останавливаем и затаптываем чистые родники радости в детских сердцах уже просто-напросто тем, что сами мы безрадостны.

Из-за своей толстокожести, из-за скучноделовитой загрубелости, из-за утилитарной узости мы невосприимчивы, мы глухи к тончайшей мелодии, которая непрестанно звучит возвышающим мироутверждением во всякой еще живой, недеградировавшей душе. Мы не слышим голосов «вечного детства».

Что в нас сильнее всего действует против радости? Уныние? Или отупляющее ожесточение? Или активное озлобление, низвергаемое в наказание детям? Срывы раздражительности на них? Нет! У нас имеется более действенное средство:подмена радости удовольствием. Такая подмена проникает как бы изнутри, как скрытый, внутренний враг, подкупающий душу обманчивой видимостью чего-то положительно «своего». Вошедшая в привычку установка на получение удовольствия губит радование так, как не могло бы губить никакое извне противостоящее тому явное зло.

Когда ребенок достигает светлого подьема в осмысленной игре или в решении задачи-игры (а для него это одно и то же), тогда он вовсе не нуждается в конфетке-награде. Он сам — генератор радования и излучает свое состояние всем вокруг, он светится всем своим существом, и его радость обладает для него такой полнотой, к которой неуместно пытаться что-то прибавить извне. Любая «конфетка», любая похвала или польза для потребления — ниже и хуже, нечто бледнеющее перед солнечностью самойсмысловойрадости. Ребенок горячо желает лишь одного:вот так жизнетворить и впредь,еще и еще, без конца и предела! И никаких наград вместо этой самой счастливой перспективы! Никакого иного поощрения, кроме нашей к нему участливости, нашей сопричастности, нашего ему сорадования! Истинное поощрение — всегда внутри смысла, во взаимной посвященности самому смыслу, в объединении друг с другом, в том, что не может быть израсходовано и потреблено, — в ценностных устремлениях.

До тех пор, пока в ребенке царит радость, любые удовольствия подчинены ей и не имеют никакого существенного голоса в душе его. Они для него мало заметны в лучах радования. Однако мы, взрослые, увы, навязываем детям нашу подмену радости — удовольствием. И постепенно все больше и больше... Давайте же задумаемся: чем именно удовольствие противоположно и чуждо радованию?

Удовольствие — потребительно, бесплодно, в конечном итоге — разрушительно: оно расходует свой предмет, но оно же ведет к износу, к растрате, к «прожиганию» самого себя. Удовольствие и само умирает, и нас влечет за собою, оставляя после себя лишь смысловуюпустоту. Возобновляется лишь жажда новых удовольствий, еще более страстных и «прожигательских», еще более опустошающих. Напротив, радование всегда заразительно созиданием, всегда продлевается через свое свечение неугасимое, всегда умножает себя в других. Оно всегда хранит, уберегает от разрушения и животворит собою. Радость лечит душу.

Удовольствие — это состояниевыключенности, «вырубленности», замкнутости на своем ощущении, приклеенности к его предмету. Это — состояние плененности, рабства, ослепления души, ее усыпленности и соблазненности, увядания ее творческих сил — из-забезразличияко всему остальному, «ненужному» миру. Девиз сильного, пьянящего удовольствия: после меня — хоть потоп! Напротив, радование — это состояние пробуждения духа, обращенности к миру, к другим, это — участливая внемлемость им всем, это — творческое горение, ничего не сжигающее. Это — состояние освобождающее, раскрывающее, отрезвляющее, щедро-дарительное, жаждущее сделать весь мир — лучшим, чем он был.

Удовольствие — максимально своемерно: оно измеряет что бы то ни было своей нуждой, потребностью, корыстным интересом. А остального пускай бы и не было вовсе! Напротив, радование есть по самой сути своейсо-радование другим, оно не может не быть проникнутымполифоничностьюдушевно-духовных миров. Оно — всецело в сопричастности другим. И оно естественно ведет к предпочтению их себе.

Первый в жизни акт обмана удовольствием — это детская соска-пустышка. Она же — точный символ всякого удовольствия вообще, символ его опустошающей бессмысленности. Последний же акт той же драмы — смертоносные наркотики. Однако всякий, в ком радость вытеснена удовольствием уже с младенчества, — потенциальный наркоман или по меньшей мере курильщик или алкоголик. Такова цена за отравление детской радости.

Что же делать нам, плохо умеющим радоваться? Учиться этому, учиться чистоте и несвоемерию радования. Спасать детей от его подмены. А дети спасут нас.