Новейшие тенденции научного познания и проблематика понимания, трудности и парадоксы процесса воспитания и образования, глобальные экологические проблемы современности, актуальность всего многообразия истории культуры для современности, задачи художественного развития — все это и все более настоятельно выдвигает тему общения, и в особенности ее нравственно-духовный аспект. Диалогичность наступает на всех уровнях — от семейного до планетарного, появилось понятие «диалогический человек». Однако большая часть всех этих веяний новейшего времени не переходит границ культурной парадигмымонологическогоспособа отношения человека к миру и все еще не выходит за пределы принципиальногогео-иантропоцентризма(индивидуального, группового, социально-коллективного, обще-земного). Это касается и этики.

При всех расхождениях и всей разноголосице в толковании культуры и ее расчленении на основные сферы в общем и, как правило, принято делить ее на три ведущие, главные сферы: познавательно-техническую, художественную и нравственную. Если преувеличенное и исключительное место отдается культуре познавательной, и именно рационально-познавательной, то из этого получается мировоззрение панлогизма, в частности — сциентизма; этому соответствует и философия панлогизма или сциентизма{102}. Если предпочтение отдается художественности, налицо панэстетизм и соответствующая философская позиция. Если корнем всей культуры признается нравственность, из этого выходит панэтизм и панэтическая философия, редуцирующая все мировоззренческие категории к нравственным, а миропорядок — к моральному миропорядку. Но если названные три сферы принимаются в их самостоятельности и взаимодополнительности, в их полифонировании, то философия выступает в этих, пока все еще монологических пределах, как живая душа культуры{103}, именновсейкультуры без каких либо редукций ее сфер к другим или одной единственной.

Полифонирование трех сфер культуры в его истинном понимании предполагает не раздел мира — на познаваемый и непознаваемый, художественный бесхудожественный, нравственный и безнравственный, а напротив, универсальность и взаимопроникновение каждой из сфер, правомочность и онтологическую укорененность каждой из этих сфер во всей действительности без каких-либо изъятий. Нравственность имеет свою онтологию.

Изнутри познавательной культуры рождается тема общения, и философское осмысление этого выражается в усмотрении также иобщительскойприроды познания (а не только деятельностной). Но для этого надо продвигаться от вульгарной научности к максимально творческой. Подобным же образом и изнутри культуры художественной возникает и упрочивается тема общительской природы произведения искусства. Но для уразумения этого важно расчистить высокое искусство и отделить его от всех слоев недоискусства и потребительского псевдоискусства. В нравственной сфере по мере того, как мы переходим от так называемой морали-задним-числом, от бессильно-апологетического морализирующего сознания и поведения, проникнутого конформистской псевдонормированностью и бездуховным иждивенчеством, по сути дела беспринципного или даже анти-принципиального, утилитарного, — к нравственно-проблемной культуре решения жизнетворческих ситуаций, созидательства и выбора даже и за пределами наличных данностей, к культуре духовной верности ценностям в их восходящей иерархии, — мы все больше входим в тему общения. Весь субъективный мир предстает как внутренне соотнесенный с субъективными{104}мирами других, самоопределение человека выступает как определение им себя через других, через доминантность на другого и других (А. А. Ухтомский){105}, через сущностную взаимность с ними и судьбическую сопричастность им.

Развертыванию темы общения мешает неразличение двух принципально неодинаковых смыслов «общения»: во-первых, это коммуникация в информационно-психологическом (широко понятом) смысле, т. е. то взаимодействие сознаний, эмоциональных сфер, знаний, обычаев и т. п., которое само по себе не имеет онтологического статуса и не затрагивает человеческих сущностей; во-вторых, общение самих человеческих сущностей, их взаимосвечение друг в друге, их взаимопредполагание и полагание себя через других, их сопричастность друг другу. Назовем первое психокоммуницированием или психокоммуникативностью. Ясно, что с ним так или иначе имеет дело и обыденное, житейское сознание и ряд наук — таких, как психология, социальная психология, психолингвистика, этнография и т. п. Разумеется, реальное психокоммуницирование — в отличие от обыденного представления о нем — содержит в себе также и не осознаваемые компоненты, постоянно сопровождающие явный процесс и могущие действовать как бы «за спиною» участников коммуникативных контактов.

Все эти явные и неявные процессы вместе взятые хотя и не могут не оказывать известного влияния на каждого из общающихся субъектов, однако по природе своей суть всего лишьсоприкосновениямежду субъектами, лишь поверхностныеконтакты, т. е. периферийные взаимодействия. Эти коммуникативные процессы способны иметь под собою также и нечто принципиально более глубокое, сущностно-онтологическое, но сами по себе не обязывают ни к какой внутренней, общности между психокоммуникаторами, участниками диалоговых встреч и т. п., не предполагают взаимной их сопричастности и судьбического единства. Более того, сплошь и рядом психокоммуникативное изобилие и легкость коммуникабельности прикрывают собой сущностную разобщенность инищетуобщности, а порой выражают как раз и нежелание вступать в какие бы то ни было узы общности. Таковы обмены «сообщениями» или просто «потребление» средств коммуникативности со стороны независимых и безразличных, замкнутых внутри себя единиц-«атомов». Чем больше коммуникации психоинформационного уровня, тем меньше действительной общности сущностей и судеб: количество вытесняет качество, знаки коммуникативности обесцениваются. И тем не менее всегда останется важной и благородной задача этики выяснить возможности максимальной гуманизации и ценностного контроля над этими процессами психокоммуникативности.

Как бы существенны ни были проблемы нравственно-духовного очищения процессов психокоммуницирования, облагораживания их, практического противостояния инфляции средств сообщения и коммуникативных обменов, как бы значима ни была этическая борьба за нравственнуюдиалогичностьи на уровне контактов, все же принципиально более радикальны проблемы сущностной сопричастности субъектов —глубинного общения.Последнее может быть достаточно скупым на внешней поверхности явных и прямых контактов, более того — заочным и во многом «молчаливым», но зато оно обязывает не просто ко многому —к абсолютнойвзаимной надежности, верности, преданности, к взаимоприятию вне мерил локальных и преходящих и поверх всех частных, исторически условных обстоятельств, к безграничному уважению своеобразия эволюционного путикаждойиндивидуальности (ценимость «свободного развития каждого», без чего не может быть развития всех{106}) и столь жебезграничному единениюэтих путей. Это не простодиалогсознаний, этополилоги универсальное братство судеб в лоне беспредельной объективной диалектики Вселенной. Но до этой глубинности надо доработаться, дорастить себя в ходе исторической, поликультурной «выработки себя», выработки внутреннего человека.

Глубинное общение радикально отличается тем, что оно есть единство взаимопроникающих и взаимно предполагающих двух процессов: а) открытия предысторического единства людей, всех субъектов — потенциального единства их благодаря их онтологической укорененности в праистоках генезиса и продолжаемого наследованияпредпосылокразвития и совершенствования, единства как детей и наследников всей неисчерпаемой объективной диалектики; открытиявиртуальнойпред-общности; б) творческого установления и построениязанововзаимной общности между собой; вновь и вновьтворимойобщности, или общностисудьбическойи сущностной встречи как процесса (встреча-процесс). Чем интенсивнее мы творчески созидаем узы сущностной общности междусобой, тем больше и богаче раскрываются нам потенции нашей виртуальной пред-общности.

Способна ли этика и, на практике, — нравственная сфера охватить собою и исчерпать логику глубинного общения? Или же последнее есть нечто большее и более содержательное, превышающее возможности нашей нравственности в обычном смысле? (обычный смысл — не онтологически-космический). Ответ на этот вопрос проясняется пониманием исторической ограниченности тех объективных содержаний, которые поддаются деятельностному распредмечиванию на каждой относительной ступени истории: всегда существуютпорогираспредмечиваемости и всегда остаются также и относительно недоступные,запороговыесодержания.

Между тем глубинное общение отличается тем, что по сути своей оно есть включение субъекта в узы общности также и (если не в первую очередь) именно запороговыми содержаниями своего бытия — и притом по отношению к запороговым же содержаниям иных субъектов. Вот как раз этой своей проблематикой глубинное общение и выходит за пределы обычной сферы этики, образуя собою особенную, четвертую сферу культуры: культуру глубинного общения. Это со всей остротой требует анализа типологии общностей — органической, атомистической, гармонической{107}.

Однако по своему онтологическому статусу культура глубинного общения такова, что призвана служить питающим духовно-ценностным истоком для нравственности, как, впрочем, и для остальных сфер человеческой культуры. Ибо поистине прав М. М. Бахтин, утверждавший, что для субъекта-человекабытьзначит прежде всегообщаться{108}. Субъектное бытие — в отличие от объектно-вещного{109}, а отчасти даже и от произведенческого{110}— есть бытие всецело адресованное, самоустремленное («векторное», а не скалярное) и притом именно субъектно адресованное. Именно это и позволяет верно ставить все вопросы, касающиеся смысло-жизненной ориентации человека, его космического созидательного назначения. Для этики важно быть в тесном содружестве с культурой глубинного общения, на началах неантропоцентризма.