Дорогая, дорогая матушка Наташа.

Мир Вам и благословение от Господа. На каждый день молю Отца нашего, Иже на небесех, ниспослать Вам благословение благостынное и хранить Вас неотступным хранением. Я так привык мыслить Вас постоянно стоящей на грани, весьма странной грани – между жизнью и смертью. С одной стороны, Вы так всегда полны торжествующей жизни, так быстро и сильно реагируете на всякое событие, так напряжённо носите в сердце своём всех членов Вашей семьи и множество друзей, с другой – так часто сердце Ваше изменяло Вам, что все мы боялись за Вас. И теперь я почти всегда в связи с Вами переживаю подобное. Тот факт, что Вы после многих критических состояний, пережитых Вами во Франции, остались ещё живою и оживляющею других, порождало веру, что ещё и ещё Вы будете выходить победительницей над смертью даже в плане земном. Хочу верить, что эта победа ещё продлится, доколе не завершите Вашего материнского долга и супружеского.

Простите, что, быть может, не всегда я знаю, как и что можно писать Вам. Вы знаете, что все убеждены, что письма проходят через границу даже до сего дня не совсем свободно. Что их читает кто-то другой, и читает не с дружеским расположением, а с мыслью найти в них какую-либо вину, даже преступление. И понятие о том, что есть преступление, так много зависит от того или иного места, то есть местных установок. Отсюда в моих письмах обычно вынуждаюсь говорить только о моей неизменной любви и памяти, не затрагивая никаких иных проблем. Ваши последние письма носят несколько более живой и свободный характер, и это даёт мне кураж писать Вам несколько иначе.

Конечно, приведённые Вами выписки из писем Николки мне были весьма дороги. И я очень благодарен Вам, что Вы мне послали их. Спасибо большое за фотографию его. Ни за что бы не узнал я того маленького Ку?ку, которого носил я на руках, с которым катался по саду Р. Дома на велосипедах: я на своём большом, он на своём малюсеньком, с двумя маленькими колёсиками сзади. Понимаю, что для такой матери, как вы, отпустить сына на 3 года36– глубокая скорбь, страшное лишение, постоянная боязнь. Хорошо, что он понимает это и часто пишет Вам. Это облегчает Вам терпеть его отсутствие. И всё же позволю себе сказать Вам нечто вроде робкого совета: будьте более доверчивой Промыслу Бога. Переживайте даже это лишение менее остро, чтобы сердце Ваше вынесло столь долгий срок. Знаю, что легко давать советы, и, как Вы говорили иногда раньше, «сердцу не прикажешь», хотя и зажимали его в кулак.

Итак, зажимайте ещё и ещё некоторые годы, чтобы оно затем разжалось и раскрылось уже для совершенной и неувядаемой любви по заповедям Христа. Мы, люди, к сожалению, имеем нужду пройти чрез все страдания, чтобы понять жизненно страдания всего мира, чтобы стать способными понимать Христа.

Вам Господь даровал столь много в плане духа, что Вы можете и должны быть сильнее, даже когда «валяетесь» больная в постели. Ваше торжество конечное – несомненно так же, как победа Христа. Ничего я не получил от Вл. Иоанна37. И вопрос этот остался для меня неясным. Сам я не позволяю себе писать никому. А Вы пишите мне без стеснения, если только это возможно для Вас с другой стороны. Пишите «бестолково», не ища ни выражений, ни красноречия. Сам я пишу быстро, часто не имея времени перечитать, что написал. Когда читаю Ваши описания, то удивляюсь, что Вы выносите такие физически тяжёлые работы. Пишите о всех детях. Но беспокойтесь за них немного меньше. Предоставьте и им быть наподобие Вас самой, более свободными в решении своих судеб. Ведь Вы же были совсем молодая, когда решали свою участь. Так пусть и другие делают, хотя бы они были так дороги сердцу.

Хотел бы писать Вам ещё и ещё. Но на сей раз довольно. Простите меня за «нехристианские» советы – то есть поменьше беспокоиться за возлюбленных. Но всё-таки «зажмите своё сердце», чтобы всем нам, то есть и о. Борису, и Коле, и Мише, и Вере, и мне, и всем прочим было бы легче надеяться, что Вы ещё побудете здесь.

Берегите немного и себя.

Ваш любящий Тати.