Дорогая матушка Наташа, мир Вам и благословение от Господа.

Ваше письмо я получил 8 июня. Пишу Вам реже, чем хотел бы того. И это, в значительной мере, вследствие не зависящих от меня обстоятельств моей жизни. Я всё время питаю некоторую надежду, что человечество когда-нибудь «устанет» от духа вражды и возжелает истинного мира. Тогда всем нам будет легче жить; и писать или встречаться даже «живьём» станет возможным. А пока ещё люди «больше любят тьму» вражды, «чем свет» любви и мира (Иоан. 3, 19).

Я всегда думал (когда ещё был «художником») и всегда думаю, что самое высокое искусство – это искусство жить. Как часто люди проявляют большие дарования владеть собою до тончайших движений пальцев (у музыкантов), до детального расчёта каждого слова (у поэтов и писателей), до едва уловимого тона (у живописцев), когда они погружаются в свою творческую работу. И вот, почти все эти «артисты и художники» в жизни оказываются совсем неспособными владеть не только тончайшими деталями своего душевного состояния, своих эмоций или хода своего мышления, но даже сдерживать свои самые грубые страсти.

Итак, искусство жить, то есть владеть собою на всякий час, во всяком месте, во всяком деле, со всяким человеком – есть несомненно высшее из всех искусств; и самое прочное при этом, потому что уйдёт оно с человеком и за гроб, в вечную жизнь. Я, как Вы знаете, сам, по долгу служения своего, проповедую это искусство жить, хотя сознаю свою полную недостаточность. Мне кажется ясным, что все страдания мира никак не могут быть приписаны Творцу мира. Люди странным образом избирают не лучшее, а нечто среднее. Не говорю – худшее, но среднее. Однако это среднее, когда каждый цепляется за него и не хочет расширить сердце своё больше, это среднее всё же становится тесным. Так, вся наша жизнь проходит в борьбе с теснотою сердца людей. И, скажу правду, нередко я стою на грани отчаяния. Люди, и хорошие, и добрые, и умные, и развитые, не способны уживаться между собою, и ткань жизни разрывается на каждом шагу. Сшивать её, эту живую ткань, возможно только сильнейшим напряжением своей любви, которая отдаёт себя другим. И когда всё отдано и единство не достигнуто, тогда сильно болит сердце и всё существо с ним.

Так вот исповедую Вам состояние моей души, наиболее частое у меня теперь, то есть в старости моей, когда ослабела во мне крепость моя, когда вижу конец жизни, не видя достигнутым то, чего ищу и искал всю мою жизнь. Видимо, в пределах земли так и останется это не достигнутым. И уход отсюда неизбежно будет связан с печалью о состоянии мира.

Не воспринимайте сказанных мною выше слов как показатель моего малодушия. Нет. Это скорее печаль, сожаление. Скучно всю свою жизнь бороться с невежеством, с недобрыми уклонами воли людей. Скучно, потому что люди НЕ хотят добра и света. Опыт столетий ясно показал всю невыгоду разделений и взаимной борьбы. Кажется, можно было бы... и пора бы... понять, что сложение сил привело бы к тому, что все люди жили бы вполне обеспеченно. Но страсть доминировать, командовать так вкоренилась в сердца людей, что человеку именно это и кажется вполне нормальным.

Вот Вы пишете, что Вас удручает отсутствие добрых чувств между «нами» здесь. Это тоже потому, что некоторым кажется, что если они могут тебе сделать зло, то эту возможность сделать зло нужно использовать в том смысле, чтобы заставить человека страхом этого зла работать на них. Люди не думают о том, что если они могут сделать добро, то прежде всего и должны действительно использовать эту возможность ради блага ближнего. Нет. Бедность, слабость, зависимость человека они стремятся использовать только в эгоистическом смысле. И слабейшего не рассматривают как человека, а как какое-то низшее существо, специально созданное для того, чтобы работать на них.

Ведь вся борьба во всём мире сейчас развёртывается тоже на этом стремлении со стороны одних использовать свою силу, то есть поработить себе других путём насилия; у других – всё направлено для того, чтобы защитить своё право на человеческую жизнь.

Конечно, когда кто бы то ни было является нашим другом, то это не значит, что все те, с кем у нашего друга не ладится, перестают быть нашими друзьями. И то, что вы сохраняете добрые отношения с «X» и другими, меня глубоко радует. Иначе было бы совсем плохо. Ведь люди, в большинстве случаев, полуразумны, полусознательны. Они странным образом сами не понимают, что творят. Это люди, с которых нельзя спросить многого: они полубезответственные, полуневменяемые. Я уверен, что и со мною неизбежны случаи, когда я, по чисто человеческому неведению, или даже немощи, не отвечаю чаяниям других. Или вижу вещи совсем иначе и тем смущаю людей. Так мы все – нуждаемся в помиловании Божием. Отцу пишу немного о нашей церковке. О том, как мы там служим. По мере того, как протекают годы, становлюсь всё более и более уверенным, что для вас было спасительным переселение на Родину. (...)

Всегда всех вас помню и люблю. Очень хотел бы увидеть, какими стали мальчики теперь. (...) Могилы ваших27содержатся в большом порядке.

Память о вас – у меня на всякий день утром и вечером. Прошу Бога всех вас благословлять и хранить. (...)

Всегда Ваш во Христе

архимандрит Софроний.