К сожалению, те несколько мест из немецких поэтов, где мне случилось отыскать слово Dasein, не дают ничего нового по сравнению с тем, что нам уже знакомо. Это общие поэтические места. За одним счастливым исключением. У Эдуарда Мерике (1804–1875) мне повезло напасть на стихотворение, которое называется «Оглядка» (М.Хайдеггер в переписке с Э.Штайгером разбирает его стихотворения «К лампе»[731]). Судя по расположению в издании, которое было у меня в руках[732], это позднее стихотворение. Швабский поэт делает здесь само Dasein (бытиё человека) темой поэтического размышления. Приведу это стихотворение полностью вместе с переводом, который я осмелился набросать, чтобы передать медитативный ритм стиха[733].

Ruckblick.	Оглядка
Bei jeder Wendung deiner Lebensbahn	Когда твой путь выходит на простор,
Auch wenn sie glückverhei? end sich erweitert,	И счастье ждет за ближним поворотом,
Und du vrlierst, um Grö?tes zu gewinnen,	И все потери мнятся пустяком, —
— Betroffen stehst du plötzlich still, den Blick	— Внезапно взор приковывает твой
Gedankenvoll auf das Vergangne heftend;	Прошедшее, и ты стоишь в смущеньи,
Die Wehmut lehnt an deine Schulter sich	На плечи грусть тяжелая ложится
Und wiederholt in deiner Seele dir	И голос в сердце тихо повторяет:
Wie lieblich alles war, und das es nun	Со всем, что так любимо было, ныне
Damit vorbei auf immer sei! — auf immer.	Ты навсегда простишься, — навсегда.
Ja, libes Kind, und dir sei unverhohlen:	Не обманись же, милый мой, — и горстка
Was vor dir liegt von künst’gem Jugendglück,	Всего, что юность сладкая сулит,
Die Spanne mi? t es einer Mädchenhand.	Едва наполнит девичью ладонь.
Doch also ward des Lebens Ordnung uns	Таков закон, что нашей жизни дан
Gesetzt von Gott; den schreckt sie nimmermehr,	От Бога. Он не устрашит того,
Der einmal recht in seinem Geist gefaßt,	Кто духом глубоко уразумел,
Was unser Dasein soll. Du freue dich,	Суть нашего земного бытия.
Gehabter Freude; andre Freude folgen,	Есть радость безоглядная, за ней
Den Ernst begleitend; dieser aber sei	Приходит радость зрячая: серьезность;
Der Kern und sei die Mitte deines Glücks.	Так пусть она твоим началом будет
	И бьется сердцем счастья твоего.

То, о чем мы только что говорили, составляет едва ли не сюжет этого стихотворения.

Для понимания бытия человека (его определенности, его назначения — Was soll das Dasein?) значима возможность оглядки, взгляда вспять (или со стороны): прощание с тем, что наполняло бытие жизнью и что навсегда отбывает сейчас в бывшее. Печаль, как некий друг опираясь на наше плечо, говорит с нами. Она приводит нам на память наше бытие как бывшее, отбывшее. В этой печали мы уже не захвачены чувством, которое вспоминаем, но оно, как видим, и не утрачивает способность волновать. Только волнует оно теперь иначе и существует иным бытием — бытием лирической памяти, рассказа, стиха (вспомним пушкинское: «Ушла любовь, явилась Муза»). Уйдя из жизни, наше отбывшее бытиё преобразилось в память и мысль. Эта мысль сама теперь входит в средоточие жизни, из оглядки вырастает вглядывание («пусть не укроется от тебя»). Мы уже не оглядываемся вспять, а вглядываемся в ближайшее будущее, находясь как бы в междувременьи. Мы обретаем — или открываем — это вглядывание как определяющую черту нашей жизни. Так оглядывающаяся, вспоминающая печаль обращается серьезностью настоящего бытия.

Серьезность: возможность внутренней отстраненности от непосредственно переживаемой жизни со всеми впечатлениями, привычками, радостями, страданиями, которыми она ежеминутно захватывает и поглощает нас. Эта серьезность не отстраняется от жизни с ее переживаниями в какое–то безжизненное размышление о жизни. Обретаясь, напротив, в средоточии (в ядре, в сердце) жизни (счастья, горя, любви, смерти…), она и преобразует жизнь в бытиё. Открыть присутствие нашего видящего, слышащего, говорящего, сознающего, мыслящего присутствия в средоточии нашего существования и значит схватить духом суть нашего бытия: мы не просто существуем (=живем), мы присутствуем при существовании. И это присутствие делает существование бытием всерьез[734].

Проводя свои изыскания в преддверии того анализа Dasein, который носит имя «Бытие и время», не упустим отметить и еще один мотив стихотворения Э.Мерике, — мотив времени. Жизнь осмыслена здесь вне непрерывно текущего времени, она складывается в эпохальные события, завершенные в себе, имеющие определенный объем. Ты внезапно останавливаешься и оглянувшись замечаешь бывшее не как череду случавшегося с тобой, а как единое, цельное, обозримое событие, как целостное (все) бытиё, завершенное в себе как раз этой оглядкой. Боль окончательной разлуки знаменует окончательность сбывшейся теперь эпохи: детства. Вместе с этим узнаванием ты узнаешь, что таково устройство нашего бытия вообще, что всякая эпоха, — как предстоящая юность (и пробудившаяся вместе с этим узнаванием зрелость) — складывается как законченное в себе событие твоего бытия, в само средоточие которого заранее заложена разлука, — складывающая, вымеряющая события бытия смерть.

Стоит обратить особое внимание на точку, в которой «стоит» само стихотворение. Голос автора смешивается с голосом печали, зазвучвшим в душе героя в момент внезапной оглядки, заставившей его остановиться. Словно мудрый старец, опирающийся — вместе с печалью — на плечи юного героя, автор продолжает речь, окидывая тем же взглядом с того же рубежа все бытие. Этот рубеж, это место, с которого открывается устройство человеческого бытия, находится как бы вне эпохальных бытий, вне бытия. Отсюда они расходятся, но здесь же и сходятся, могут сойтись в некоем со–бытии.

Русское слово забыть подсказывает нам то, что другие языки умалчивают: бытие забывается, загораживается бытием, одно событие бытия занимает место другого, мы забываемся в бытии, каждый раз сбывающемся раз и навсегда. Нечто такое, как оглядка приводит нас в память, располагающуюся на рубежах и границах бытия. Но бытия–эпохи не просто (не обязательно) складываются памятью в единое бытие (например, биографию), а сталкиваются, сообщаются.