А. Благо Сократа.

Вернемся, однако, к платоновскому Сократу и рассмотрим описываемое им искусство философии еще с одной, не менее удивительной стороны.

«…Величайшее благо для человека, — говорит Сократ в «Апологии», будучи уже признан виновным и всем своим поведением «помогая» афинянам вынести ему смертный приговор, — величайшее благо (а мы помним, чтоидея благау Платона — этоидея идей. — А.А.)для человека — это каждодневно беседовать о добродетели и обо всем прочем, о чем я с вами беседую, испытывая и себя, и других, а без такого испытания и жизнь не в жизнь для человека…»(Apol. 38а. Пер. М.С. Соловьев). Более того! Еще в оправдательной речи, объясняя согражданам смысл своего особого дела — философствования, — дела странного и подозрительного, на взгляд всех, трудолюбиво, благочестиво и потому, надо полагать, благополучно живущих каждодневной жизнью города, Сократ имеет дерзость заявить: «Могу вас уверить, что так велит бог, и я думаю, что во всем городе нет у вас большего блага, чем это мое служение богу»(lb. 39а). Что же выходит? Философствование, по Сократу, далеко не только его собственное–частного человека(ср. lb. 32а) — увлечение, право на которое он отстаивает перед судом. Нет, это, видите ли, высшее благо человека вообще, истинное благо государства и даже истинное богослужение, т.е. благочестие. Первая и главнаянуждачеловека, без удовлетворения которой жизнь — частная, государственная, высшая — не в жизнь для него. Что же это такое? — Каждодневныебеседыо благе. Беседы! — То есть, говоря без обиняков, —величайшее благо,по Сократу, не в том, чтобыбытьдобродетельным (пусть и уразумев, что значит быть добродетельным, в результате тщательных размышлений), не в том, чтобыжитьв благоустроенном государстве (пусть законы этого государства и выяснены долгими трудами глубокомысленных политологов), не в том, чтобыпочитатьбога в культовом богослуженииа (пусть это почитание и просветлено вдумчивыми богословами), а единственно только в том, чтобы беседовать, каждодневно, снова и снова беседовать о добродетели, благоустройстве, благочестии. О воспитании, здоровье, красоте. О бытии. О мышлении, знании, истине. О самой беседе…

Философия твоя, Сократ, — пустаяболтовня,простительная мальчишкам, но для зрелого мужа смешное и постыдное ребячество, заслуживающее кнута, — скажет знаток жизни, вроде Калликла, весьма живописного персонажа из диалога «Горгий» (Gorg.484c–486d).

Философия должна, в конце концов, привести к ясной, однозначной и общезначимой истине, которой можно было бы руководствоваться в жизни, а не мудрить попусту, не играть в бисер, не пудрить мозги мелочными придирками и софизмами, каждый раз снова ставя под вопрос то, что «выработано человечеством», — скажет орто–докс (тот, кто мнит себя обладателемправильного мнения).Верная философия должна иметь силу воплотиться в жизнь, быть практической (а не профессорской) философией. Сам Платон ведь прослыл такого рода оппонентом собственного Сократа. Разве он не строил в уме идеальное государство, не устанавливал для него законы? Разве он не поехал в Сиракузы, к тирану Дионисию, потому что хотел осуществить продуманное им на деле (Epist. VII 328с)? «Мне, — откровенно пишет он, — было очень стыдно перед самим собой, как бы не оказалось, что я способен лишь на слова, а сам добровольно не взялся бы ни за какое дело» (ib. Пер. СП. Кондратьева).

Primo vivere, deinde philosophari —прежде жить‚ потом философствовать, —скажут иные философы жизни. Отдайтесь самой жизни, она умнее нас с вами, не впутывайте своей рациональной глупости в бессмертную суть вещей. Философия может быть только «приправой к жизни» (Б.Пастернак).

И многие еще пожмут плечами, потому что, в самом деле, можно, конечно, и побеседовать, и поразмышлять, для того, чтобы потом.., но беседовать ради самой беседы (благо ведь само–цельно), думать, чтобы думать?!.. А ведь если сократическая беседа, как утверждает Сократ, само высшее благо, то не только она ведется ради себя, но и все дела в мире ведутся — ради нее что ли? Мир, государство, воспитание, частная жизнь должны быть устроены так, чтобы я имел место и время каждодневно вести свои беседы. Вот ведь, на что претендует Сократ, не больше, не меньше.

B. Благо Платона.

Впрочем, может быть, это только гипербола сократизирующего Платона, а Платон–платоник иначе, бытийнее понимает свою т?год ауавоиiSea —идею блага, —это потустороннее солнце, которое питает и освещает умным светом все сущее (RP. 509b)? Как же, по Платону, мы можем подойти к томуумному месту, где эта всеустрояющая и всеосмысляющая идея обитает?Tfj rod 8ia\iyeo6au Swdixet, —отвечает Платон (RP. 511b, ср. ib. 533а, Phileb. 57c). «С помощью диалектической способности», — переводит А.Н.Егунов и многие другие. Что ЭТО за способность?АьаХеуеоваи —инфинитив глагола SiaAeyo/xcu:разговаривать, беседовать.Формой медиального залога и выражается именноразговор,беседа с собеседниками или даже с самим собой в отличие, скажем, от речи, что–нибудь излагающей, доказывающей, утверждающей, проповедующей. Но ведь это именно то слово, которое, как мы видели, использует Сократ, говоря о своих беседах. Что если перевести эти слова Платона так:«силою, способностью, умением беседовать»?Умениемпродолжитьразговаривать — спрашивать и отвечать — там, где все другие «так называемые искусства <и науки>» (RP. 511c; 533с), а также, добавим, учения, универсальные теории, онтологии, агатологии, софиологии —своиразговоры кончают, установив исходные положения (первоначала, определяющие область и метод их специальных занятий, или даже всеобщие принципы и метафизические основания). Для «диалектика» эти осново–положения, только пред–положения. Он умеет вернутьутверждениязнания (мнение, правильное мнение, правильное мнение с обоснованием, правильное мнение с обоснованиемпервыминачалами) — вернуть их вречьразмышления, в разговор, где всякий тезис гипотетичен, отвечает на чей–то вопрос и допускает дальнейшие вопросы. Силою диалектики в сократо–платоновском смысле, т.е. силою, втягивающей утверждения в беседу, в вопросо–ответный разговор, мы продолжаем думать даже там — и прежде всего там, — где речь идет о последних (или первых) началах и основах, там, иными словами, где для мысли вроде бы уже нет никакихположенныхопор (принятых аксиом, заранее данных определений, созерцаемых — пусть мысленно — образов, установленных знаний, начал и основ). Мы в самом деле выходимпо ту сторону (еттекыуа)знаний и умений в «умное место», которому уже ничто не пред–положено, выходим из мира разрешенного в нечто, мир разрешающее. Словом, — продолжаем решать, размышлять, спрашивать и отвечать. А «того, кто умеет ставит вопросы и давать ответы, мы называем диалектиком» (Crat.390c. Пер. Т.В.Васильевой. Ср. Gorg.461e, Charm. 166d, Prot. 338d, Aid.106b).

Обратим внимание теперь на то, что и самый элементарный акт мышления Платон определяет как внутренний разговор с самим собой, как внутреннюю речь. Мышление, — говорит он в «Теэтете» — это «речь, которую душа проводит с самой собой о том, что она рассматривает… Мысля, <человек> ничего другого не делает, как разговаривает (SiaAeyecr&ii), спрашивая самого себя и самому себе отвечая, утверждая и отрицая»(Тг1еае1.190а). В «Софисте» он повторяет: «Итак мышление и речь одно и то же; разве что одно, а именно то самое, что называется у нас мышлением, есть беззвучный диалог (SiaAoyo?) с самим собой, происходящий внутри души <…>, а другое, а именно, звучащий поток, идущий через уста, названо pe4bio»(Soph. 263е). Когда в этом внутреннем разговоре человек приходит к определенному заключению, то имеет мнение, которое и может высказать. Высказывание есть всегда высказываниемнения.Когда мы говорим, например: «Он высказал ту мысль, что…», мы говорим не точно. Мысль возникает (может возникнуть), когда мыслушаем,что сказали, и слышим: что–то не сказалось или сказалось не то. Мысль возможна когда мырасходимсяс самими собой во мнении, готовы возразить, оспорить сказанное нами самими, иными словами, когда нашезаключениерасключается, возвращается во внутренний диалог. А если вопрос захватывает человека всерьез, и внутренние собеседники способны основательно развивать свою аргументацию (свои «логосы»), то подобный диалог может развернуться, как, например, «Теэтет», или «Софист», или «Парменид», иными словами, как сократическая беседа, в которой мы спрашиваем и отвечаем, обсуждая какое–либо мнение. (Стоит ли уточнять, чтолитературныеперсонажи платоновских диалогов далеко не всегда совпадают свнутренними).

Но этот диалог, спор, это обсуждение только тогда бываетмыслящим,мышлениемвслух,когда он сохраняет внимательность внутренней речи, которую ведет с самой собой душа, сосредоточенная на том, о чем эта речь ведется. Не трудно также понять, что чем меньше внутренняя речь склонна заключать себя сложившимся наспех мнением, чем сильнее она захвачена мыслью (и тем, о чем она размышляет), чем глубже, стало быть, она уходитвнутрьсебя (чем ближе, иначе говоря, она подходит к собственному бытию того, о чем она размышляет), тем более толково, артикулированно, отчетливо и детальноразвертываетсяее диалог, тем более глубокие предубеждения, пред–посылки, под–разумевания он захватывает, тем более он — этот внутренний диалог — способенсказаться,стать речьювнешней[40].

Так вот: искусстводиалектики, —искусство, прокладывающее путь, по слову Аристотеля (см. ниже), к началам всех путей, — а равно и искусство философскогодиалогасамих возможных начал — коренятся в самом элементарном внутреннем диалоге мысли, ежемгновенно в каждом из нас происходящем и ежемгновенно нами проглатываемом. Диалектическое искусство (т? StaAe*™^Tiyytj) —искусство философской беседы — есть просто искусство мысли, есть мысль, возведенная в мастерство, в искусство. Еще проще: мысль, возведенная в саму себя, в свое собственное — умное — место. Проще некуда!

Нет, видимо, вовсе не из личной привязанности к Сократу, не из художественных или педагогических соображений Платон обращается именно к жанру сократической беседы и вместе с Сократом не признает длинных, хорошо выстроенных речей и записанных текстов. Им нужен живой или мысленно вызываемыйсобеседник.Вот в «Софисте», где Элеец набирается духа оспорить мнение самого Парменида, «нашего отца», он говорит: «нам надо принять такой метод исследования, как будто они тут присутствуют и мы их расспрашиваем…» (Soph. 243d. Пер. С. А. Ананьина). Записанные же тексты для беседы не годятся. Они легко плодят мнимых знатоков, потому что (1) можно усвоить (запомнить) изложенные в них знания (мнения, информацию), но ничего толком не понимать, потому что эти знания не получают «внутренне — сами от себя» (Phaedr. 275а), и (2) «ужасная особенность письменности» состоит в том, что кажется, будто это сочиненияговорят,«а спроси их — они очень величественно молчат» или «всегда твердят одно и то же» (ib. 275d)[41]. И только тот, кто умеет пользоваться искусством разговора (тй SiaAeKTiKfjrevqxp^/xevo?), «сеет проникнутые знанием речи <…>: они не бесплодны, в них есть семя, которое родит новые речи в душах других людей, способные доставить ему бессмертие, а его обладателя сделать счастливым в той высшей степени, какая возможна для человека» (ib. 276е–277а. Пер. А.Н.Егунова под ред. Ю.А.Шичалина).

Если с этой точки зрения мы просмотрим даже капитальныеистории философии,не скажем ли мы о философах вместе с Платоном: «Каждый из них, кажется мне, рассказывает какую–то сказку (/xu#ov), как будто мы дети, один — что существующего три рода, и порою что–то из сущего как–то враждует с другими, порою же они становятся дружными, вступают в брак, и имеют детей, и воспитываюет их; другой же говорит, будто имеются два <начала> — влажное и сухое или теплое и холодное, сочетает их и заключает браки между ними…»(5орп. 242d).

«Правильно ли кто из них обо всем этом говорит или нет — решить трудно, да и дурно было бы укорять столь славных и древних мужей» (Ibid. 243а). Но философия, утверждает тем не менее Платон, не рассказывает сказок и басен о том, что дела–де в этом мире, а также втомобстоят так–то и так–то. Философия начинается там, где мы можем как бы остановить поток повествующей речи, попросить автора принять во внимание нас (живущих, может быть, тысячелетия спустя), — следим ли мы за его рассуждениями или давно уже остались позади (Ibid. 243b), — задать ему вопрос, послушать, не имеет ли он что возразить на то, как мы его изложили, оттрактовали, объяснили, поставили на место. А то ведь

«По мненью некоторых, наши предки Не люди были, а марионетки».

(Гете. Фауст. Пер. Б.Пастернака).

И будто бы только нам известно, какими нитями они приводились в движение.

Не случайно мы постоянно обращаемся здесь к диалогу «Софист». Это блестящий образец искусства платоновской диалектики. Но если следовать его исходному определению:искусство философской беседы‚ —образец этот обнаруживается, конечно, не в попытках дать определение «софиста» путем«диэрезы» —дихотомического родо–видового деления, приема весьма искусственного и бесплодного (хотя умение разделять целое на виды и связывать виды в целое Платон тоже относит к искусству диалектики, см., например, Phaedr. 266b; Soph. 253с–е). В «Софисте» это и не внутренние взаимоотношения пяти выводимых туткатегорий:бытие, покой, движение, тождество и различие[42]. Чистый образец платоновской диалектики в «Софисте» это —разговор,крупный разговор о бытии и небытии(ytyavroixaxla tis irepi rrjs ovalas — некая борьба гигантов о сущности —Soph. 246а), о мышлении, истине и лжи, — разговор, который Платон заводит снова, сначала, как бы в присутствии Парменида, Гераклита, тех «древних и славных» мужей, которые однажды было исчерпали тему. Подобно тому, как «Теэтет» снова открывает вопрос о знании, «Софист»сноваоткрывает вопрос о бытии (и еще разсноваоткрывает его «Парменид»…). Разговор этот Чужеземец из Элей ведет не с Теэтетом, а с ионийцами, со своим «элейским племенем» и его «отцом» Парменидом, с гераклитовцами. А еще точнее сказать, его ведет Платон–элеец с Платоном–гераклитовцем и с Платоном–платоником.Благодаря этому разговору,начавшемуся как бы с самого начала (и вечно продолжающемуся), бытие и мышление — оказываются снова тут, во всей их вечной новости[43], загадочности, удивительности. И когда М.Хайдеггер ставит эпиграфом к «Sein und Zeit» фразу из «Софиста»: «Ибо очевидно ведь вам–то давно знакомо то, что вы собственно имеете в виду, употребляя выражение «сущее», а мы верили правда когда–то, что понимаем это, но теперь пришли в замешательство» (Soph. 244a. Пер. В.В. Бибихина)‚ — он со своей «фундаментальной онтологией» включается в этот вековой разговор‚ силою которого‚ как утверждает Платон‚ только и можно подступиться к неприступному.