Не будет, пожалуй, слишком смелым сказать, что для философии в собственном смысле слова «Теэтет» (наряду с «Софистом» и «Парменидом») — ключевое произведение Платона. Не только потому, что это произведение зрелого периода, не только потому, что Платон начинает здесь великий смотр (и пересмотр) собственных философских оснований, но и по особому логическому устройству ведущей проблемы. Вопрос, который ставится в «Теэтете», — что такое знание? — в отличие от вопросов, которые обсуждаются в других диалогах — о бессмертии души, о природе любви и пр. — отличается собственно философской структурой, а именно скрытой до поры самообращенностью. Мы спрашиваем, что такое знание, хотимузнать,что такое знание, и, стало быть, некоторым образом знаем, чего хотим, знаем, чего именно не знаем. Мы попадаем сразу же в логический круг. Спрашивая, что такое знание, я полагаю, чтоне знаю,что такое знание, и тем самым утверждаю, чтознаю и не знаюодновременно. Парадокс вроде утверждения критянина: «все критяне лжецы» или изречения поэта: «мысль изреченная есть ложь».

Парадокс этот присутствует с самого начала, но обращает на него внимание Платон почти в конце диалога. Задавшись нашим вопросом, тем более, пытаясь отвечать на него, мы, замечает вдруг Сократ, с самого начала допустили своего рода интеллектуальную бессовестность. В самом деле, разве «это не бесстыдство, не зная знания, объяснять, что значит «знать»? Дело в том, Теэтет, что мы давно уже нарушаем чистоту рассуждения. Уже тысячу раз мы повторили: «познаем» и «не познаем», «знаем» или «не знаем» (т^ytyvcbcTKO^v» ка1«ои ytyvcbcTKO^v», ко! «еттют&цева» ка1«ovk еттют&цева»),как будто бы понимая друг друга, а меж тем, что такое знание, мы так еще и не узнали. Если хочешь, то и теперь, в этот самый миг, мы опять употребляем слова «не узнать»(ayvodv)и «понимать»(awtivat),как будто бы уместно ими пользоваться, когда именно знания–то мы и лишены» (196e, пер. Т.В.Васильевой).

Весь вопрос, стало быть, в самомвопросе, —как он возможен, что это такое? Ни «чистое» знание, ни «чистое» незнание не заключают в себе вопроса. Вопрос о знании (стало быть, и обо всем, что с ним связано у Платона, а у Платона с ним связано все) встает постольку, поскольку само знание есть нечто такое, что предполагает узнавание, распознавание, разыскания, движение в мысли, то есть, вопрошание: своего рода тождество знания и незнания. А ведь в подоплеке этого «тождества» со времен элеатов подразумевается и Платоном немедленно открывается (и становится главной проблемой «Софиста») его предельно апорийный смысл:какое–тобытие небытия и небытие бытия.

Трудность усугубляется тем, что в отличие от других вопросов, где мы не спрашиваем, что значит ответить на вопрос вообще, здесь, в вопросе о знании это как раз и не может быть заранее известно. Эта трудность выясняется лишь по ходу дела, поскольку собеседники замечают, что с каждым ответом на вопрос, что такое знание, тем самым одновременно дается ответ и на то, что значит вообще дать ответ.

Далее. Решается вопрос вовсе не о том, как мы познаем, и далеко не только о том, что такое знание в теоретическом (или в каком–либо другом) смысле слова: под вопросом самсмыслзнания. Разговор осмыслезнания, о смысловоймногомерностизнания (знание–формула, знание–состояние, знание–событие, знание–смысл…), тем более о смысленезнаниякак оборотной стороны знания, — этот разговор, непрерывно ведущийся в глубине текущей беседы (мы постараемся местами расслышать его), касается самых разных оттенков этого смыслового спектра, — от чисто логического до экзистенциально трагического (значимость «обрамляющей новеллы» диалога, ведущегося на пороге смерти — тогда Сократа, теперь Теэтета[219]).

Все это важно иметь в виду с самого начала, чтобы и самим всерьез озадачиться подобными вопросами, подвесить в воздухенезнанияи знакомый нам смысл знания–познания, чтобы не поддаться, например, соблазну понять исходный вопрос и далее читать весь диалог Платона в смыслегносеологии.Следует с самого начала допустить, что самсмыслзнания — во всем диапазоне: от повседневной семантики слов(уьуушикш,е–пч'стта/хси,voew — узнавать, распознавать, уяснять, смекать, понимать…)до логически всеобщего смысла соответствующих философских понятий — в греческой культуре и в греческой мысли может радикально отличаться отсмыслазнания как результата научногопознания,с которым мы свыклись уже не только в науке, но и в быту. Стоит нам заранее понять «Теэтета» как пропедевтику в научное, теоретическое знание, пусть и «платонически» возвышенное до метафизики, как это повлечет за собой и соответствующее истолкование всех опорных понятий Платона: «эстесис» в смысле сенсуализма, тезис Протагора в смысле «субъективизма», «доксу» в смысле теории «представлений, «доксу с логосом» в смысле, скажем, теории вывода etc. Между тем, такое понимание настолько напрашивается, что А.Ф.Лосев, к примеру, находит в «Теэтете» только «беспощадную критику сенсуализма»[220], а Ф.Корнфорд называет свой обширно комментированный перевод «Теэтета» и «Софиста» «Платоновская теория знания»[221].