Во всяком случае, нам не избежать разномыслия, глубинного расхождения именно там, где все, кажется, идет к предельному схождению (в самом бытии), поскольку нам не избежать проблемы перевода. Ведь переводчик ищет слова, фразы, обороты, пытаясь расслышать в иноязычном тексте то, «о чем идет речь», чтобы оттуда же (о том же) повести речь на своем языке. Но ведь определенность и сама возможность бытия этого «о чем» и стоит под вопросомонто–логии. Что если «то, о чем» не простосказываетсяпо–разному, но иоказываетсяразным, сказываясь разными языками?

По известной поговорке Хайдеггера, — «Язык — дом бытия»[716].Языкутверждается здесь в качестве того, что как будто и хочет сказать слово Dasein:местообитания, присутствия, раскрытия бытия. Сам язык входит, оказывается, в суть того, что мы хотим перевести с языка на язык, а переводом этим затрагивается не больше не меньше, как смысл самого бытия и, соответственно, всенаше(человеческое) бытие. Вот как оборачивается внешний, казалось бы, к сути дела вопрос — вопрос перевода.

Итак, местом (Da) присутствия бытия (Sein), —то естьсобственно Dasein — оказывается сам язык[717]. Но какой именно язык? Надо полагать, каждый. Хайдеггер, правда, обидел аргентинца В. Фариаса, отличив — в качестве наиболее отвечающих задаче философской мысли (т.е. будто бы особо приближенных к бытию) — греческий и немецкий языки. Нас, конечно, не затруднит присоединить сюда также и русский, который ведь может похвастать гораздо более прямым родством с греческим, чем даже немецкий. Если же не увлекаться хвастливым самоутверждением, тут есть о чем подумать. Тем более, что буквально с первого слова, а именно, со слова Dasein немецкий язык Хайдеггера задает загадку русскому. Мы не находим в русском языке аналога, лексического соответствия этому немецкому слову. Дело не в том, что всякиетубытие, здесь–бытие, вот–бытие(не говоря уж о монстрах вродесиюбытности) искусственны, неуклюжи. Ничто не мешает ввести эти неологизмы, как в русский язык были в свое время введеныидеи, этики, субъекты, трансценденции…Да и сейчаст нас нисколько не смущаютконститутивы, интенции, типики, нарративы,хабитуальные очевидностии прочиесимулякры…Дело в том, что Хайдеггер опирается здесь не (только) налогикупонятия, способную оправдать строгим определениям любой неологизм, но (и) налогоснемецкого языка, в котором словоDaseinиздавна ведет нормальную жизнь[718].

Как же быть, спрашиваем мы, — что же это значит, должны мы спросить. Неужели в домерусскогоязыка бытию (das Sein) не удается сказаться именно там (Da), где оно — по прямой подсказкенемецкогоязыка — находится и сказывается (Dasein)? Может быть, в доме нашего языка мы встречаемся с бытием как–то иначе или встречаемся с бытием в каком–то ином смысле, чем Хайдеггер — в немецком? Следует ли нам говорить о само–бытном русском Dasein, подобно тому, как Хайдеггер говорит в беседе с профессором из Японии о «восточноазиатском Dasein» в его отличии от «европейского Dasein»[719]. Должны ли мы различитьпо духутакже и европейские языки в качестве особых домов (Da) бытия (Sein), т.е. особых «Dasein»? Где же здесь предел индивидуации Dasein? Не строит ли — вправе мы спросить — каждый мыслитель и поэтсвоюязыковую вселенную, свой дом бытия, свой собственный Dasein? Как же соотносятся этисамо–бытные(языковые) дома–миры–монады друг с другом и ссамимбытием, дать место — или слово — которому они вроде бы и были призваны? Вынуждены ли мы быть заперты в собственных домах сосвоимбытием, закрыв уши от вызова возможных другихсвоихбытий, а главное — от вызовасамогобытия? А если нет, следует ли нам рассчитывать на отыскание какого–тообщего(обобщенного? усредненного? бездомного? безличного? ничейного?)языка? Возможен ли «перед лицом бытия с его вызовом <…> диалог между домами»[720]? Возможно ли общение, в котором общающиеся не обобщаются в безразличной общности некоегобытия вообще, а, напротив, именно благодаря онтологическому (до смысла бытия достигающему) раз–личию сообщают друг другу фундаментальнуюзагадкубытия?

Как бы ни отвечать на эти вопросы, они неизбежно встают и требуют внимания, если мы беремся переводить тексты Хайдеггера. Или мы ищемэквиваленты, и тогда уже ответили на поставленные вопросы, причем вовсе не в Хайдеггеровском духе, — чем более эквивалентно, тем болееневерно. Или мы с первых слов втягиваемся в разговор, в диалог с Хайдеггером (и с немецким языком), причем — в диалог по сути философского дела, а не по лексическим околичностям. Перевод философа невозможен без софилософствования, а перевод Хайдеггера и подавно.