Философ является гражданином неизвестной страны.

М. Мамардашвили.

Благодаря немалым трудам сестры, друзей и почитателей Мераба Мамардашвили, мы располагаем теперь хорошо отредактированным текстом его лекций о М. Прусте[655]. Книга эта прямее и глубже других публикаций философа вводит читателя в ту местность, которая отныне и навсегда будет носить его имя. Перед нами путь, ведущий прежде всего в особое имение мысли, в собственные владения М.М. Там обитают его собственные Данте, Декарт, Пруст, его собственные вера, любовь, смерть…

(Не хотите ли Вы сказать: его собственная истина!? Не хотите ли Вы сказать, что сколько голов, столько и умов, столько и миров, столько и истин!?.. —Ах, если бы![656]).

«Лекции», кажется, ставят все на место. Это М.М. как он есть и при этом, осмелюсь сказать, весь М.М. Перед нами, — может быть, впервые — не косвенная, а прямая речь, не след намерений, а риск свободного полета. Здесь М.М. сказался, сказался вместе со всем, что ему было сказать. Отныне фразы, что–де слушать М.М. было одно удовольствие, но потом нельзя было ничего вразумительного вспомнить, или что сегодня нам не хватает интонации, мимики, тела М.М. , — характеризуют только слушателей и читателей, но не автора. Откровенная простота «Лекций» более, чем эзотерический язык «Символа и сознания», затрудняет наше ленивое желание отделаться отмысли, — растворить ее в обаянии личности, заговорить анекдотами из жизни, цитациями изречений, интимными воспоминаниями, «в сладости которых мы с таким удовольствием нежимся», загородить желчным образом светско–советского «мыслителя» или благонамеренным образом всечеловеческого «мудреца». «Мыcлитель», «мудрец», «эпикуреец», «грузин–женолюб», «учитель жизни», «экзистенциалист», «эстетик», — ягоды одного поля, лучше сказать, рубрики одной амбарной книги. Мы сразу же норовим объяснить (от–объяснить, говорил обычно М.М., имея в виду английское explain away) «феномен Мамардашвили», определить его в некой абсолютной системе координат, редуцировать мир егособственного именик набору нарицательныхсвойств и качеств(типологических, идеологических, психологических, чуть ли не телесных), словом, поставить его на место.

Первое, что одних раздражает и отталкивает в речи М.М., других же, напротив, захватывает и увлекает, — сама еестилистика. Язык М.М. лишен понятий в строгом смысле слова. Пожалуй, М.М. даже сознательно их избегает. Его речь держится своими оборотами и словечками, символическими примерами–притчами, метафорами. Порой кажется, что и классические понятия (cogito, «априори», «редукция») — лишь метафоры в его устах, точно так же, как евангельские сюжеты, стихи, физические теории. Понятно, что М.М. хочет пробиться сквозь рутину равнодушной учености к живому смыслу, но при этим часто жертвует строгостью и точностью. (А критики нынче ребята крутые, иной хохмит–хохмит да и обронит эдак через плечо: «Его отношение к слову — неточное, неряшливое, приблизительное — мне претит. Написанное им самим читать невозможно». И. Шевелев. «Независимая газета». 20.XII.95.).

Трезвый аналитический взгляд академического философа, знатока Декарта или Канта, тем более взгляд историка философии (равно и знатока Данте или Пруста) легко развеет туман и вольность его интерпретаций. Специалисты будут, несомненно, правы. Рискнув быть в мысли всего лишь самим собой и думать не терминами, не готовыми понятиями, а пониманиями, каждый раз как бы заново пробивающимися на свет из собственной темноты и вновь тонущими в ней, М.М. дает к этому повод. Он своевольно переносит тексты, на которые опирается, с их насиженых мест к себе, в свой мир и наполняет ихместнымсмыслом. Критика поэтому будетправильной, но, может быть, не всегдауместной,потому что М.М. пользуется именами, словами, понятиями, ставшими для нас знакомыми знаками, в каком–то незнакомом смысле. К нему–то и стоит, по–моему, прислушаться. Можно ведь не только заниматься «проблемой понимания», но и попробовать понимать.

Статья моя не рецензия, не апология и не критика. Для начала стоит попытаться войти в страну, в странный мир М.М., осмотреться, освоиться в нем, наметить его топографию, уяснить кое–какие законы, царящие в нем.

(Но что нам за дело дособственногомира некоего Мамардашвили? До его личных домыслов? Что нам за дело до его фантазий о Прусте, читанных в 1982 г. двенадцати тбилисским студиозусам? Почему мы должны разбираться в этих расплывчатых, чтобы не сказать лукавых, речах, сочинявшихся в комфортном подполье? Да и вообще, что доброго может выйти из нашего«желтого дома»? Неужели после А.Зиновьева и Д. Галковского все еще не произошло«окончательного решения»этого вопроса и можно еще на что–то надеяться? —Нет, конечно. «Оставь надежду всяк сюда входящий!»)

Понимание начинается с элементарного внимания. Объяснение атопично и наступательно, оно знает наперед, в каком свете что бы то ни было может стать ясным. Понимание, напротив, уступительно, оно с самого начала допускает возможный источник объясняющего света в самом понимаемом. Понимание начинается с того, что допускает понимаемому быть в полноте его собственного, необъяснимого, непонятного, авторского бытия и смысла, в его собственной возможной всеобщности. Объясняющий занимает божественную позицию, не важно, выступает он как теолог, метафизик, историк, этик, идеолог, психолог или какой–нибудь другой «лог» или «вед»[657]. Понимающий же ставит себя на одну доску с понимаемым, это разговор на Вы или на ты, собеседование[658]. (Да Вы никак диалогист! Но к вашему диалогизму — хоть буберовскому, хоть бахтинскому, хоть библеровскому — М.М. относился очень скептически. Что бы Вы ни говорили, он все–таки ближе всего к феноменологии. —Что ж, согласен.). Словом, говоря здесь о М.М., я обращаюсь прежде всего к нему, хотя разговор этот теперь, увы, возможен лишь как заочный. Наша забота — услышать, наша забота и быть услышанными. Значительно хуже, что до разговора здесь дело не дойдет по моей вине. Для начала я хочу лишь выслушать (прочитать) и воспроизвести понятое своими словами: так ли я Вас понял, батоно Мераб? Принимаете ли Вы такое понимание? Ведь прежде, чем отвечать, надо как–то убедиться, что мои возможные вопросы и возражения идут по адресу. Иными словами, я тут хочу по возможности полнеевойти в положениеМ.М., как бы встать на его сторону и смириться с неизбежной в таком случае двусмысленностью собственного голоса.

Словом, мне хочется привлечь внимание к тому в «Лекциях», что, кажется, нуждается в нашем понимании. И еще мне кажется, что в понимании этом мы сами нуждаемся больше, чем автор.