В «Государстве», в конце VI и VII книг Платон, пожалуй, детальнее всего выясняет содержательный смысл диалектики в ее отношении к другим искусствам и ученым занятиям (та /ха#т//хата). Он говорит здесь, что человек, неспособный к диалектике, не умеет ни в чем «дать отчета (Aoyov … SiSovcu) ни себе, ни другому» (к.Р.534Ь), не способен идти,как воин,сквозь все препятствия к цели и не имеет ни малейшего понятия о благе, что такой человек проводит всю жизнь вспячке(ib.534c). Но ведь это из «Апологии», все метафоры сократовских речей. И что же? Именно здесь диалектика — философская беседа — провозглашается венцом и завершением(riXos)всех ученых занятий(rov швгцштшу)(ib.534e). Тем, ради чего все, чему все в государстве так или иначе подчинено. А чтобы мы не сомневались, что речь идет о беседе, о знакомых сократовских вопросах и ответах, Сократ «Государства» — именно в этой связи–говорит собеседнику, что, если тот хочет подготовить своих будущих детей к участиюв управлении государством,онзакономобяжет их «получать преимущественно такое воспитание, которое позволило бы им быть в высшей степени сведущими в деле вопросов и ответов» (ib.534d. Пер. А.Н.Егунова).

Так может быть, и Платон согласен с Сократом: каждодневно беседовать о благе и есть само высшее благо — дело всех дел? А как же поход в Сиракузы, стыд оставить дело только на словах? Платон, к счастью, рассказал нам об этом поучительном опыте. Он извлек из него собственно философский урок, урок оделе философии.На закате жизни он вынужден был вновь ответить себе на вопрос: «Что оно такое — твое дело?»

Трижды приезжал добросовестный Платон в Сиракузы в ответ на настойчивые просьбы его друга Диона и тамошнего тирана Дионисия. И трижды его попытки претворить свою философию в жизнь кончались неудачей, хотя Дионисий, по уверению самого Платона, порою выказывал рвение к философским занятиям и искреннее намерение усвоить платоновское учение. Разумеется, содержали Платона при дворе чуть ли не в заключении, то почетном, а то и самом обычном, разумеется, с самого начала все дело оказывалось впутанным в политические интриги, и каждый раз Платон чудом уносил ноги, — но суть даже не в этом.

На третий раз семидесятилетний философ стал осмотрительней. Он решил испытать, действительно ли человек «как пламенем, охвачен жаждой философии». (В преддверии философского факультета и нам стоило бы испытать себя на этот счет). «Есть, — пишет Платон, — один способ произвести такого рода испытание; он не оскорбителен и поистине подходящ для тиранов, особенно для таких, которые набиты ходячими философскими истинами[ra>v ттаракоиацатшу —подслушанными, взятыми понаслышке. —А.А.]»(Epist.VII.340b. Пер. С.П.Кондратьева). (А ведь мы, хоть и не тираны, тоже набиты ими или готовы быть набиты подслушанными, прослушанными или вычитанными истинами). «Так вот, таким людям надо показать, что это за дело такое в целом, сколько еще оно требует дел и какого труда (fci/cviWi84 8d тоХд тоюбток on 'dan tt&v тб ттрауца ol6vтеко! hi Sctojvттрау/хато^ко! Saov tt6vov2 Ob.) — Человек философской закваски сразу же понимает, что без этого дела «жизнь не в жизнь» и не отпускает учителя до тех пор, пока не научится сам делать это дело и жить жизнью философа. Сложность вся в том, что дело идет именно о жизни, о всей жизни, а не обистинах,которые можно было бы взять у философа — запомнить или записать, — чтобыпользоватьсяими в жизни. Можно украсть философское сочинение, но нельзя украсть способностьфилософствовать,вести философскую беседу, внутри которой только и оживают, исполняются живой мыслью, осуществляются на деле все философские «учения». Нельзяприсвоитьсебе «ум чужой», философия может существовать только в «своем уме». «Вот что вообще я хочу сказать обо всех, кто уже написал или собирается писать и кто заявляет, что они знают, над чем я работаю, так как либо были моими слушателями, либо услыхали об этом от других, либо, наконец, дошли до этого сами, — в который раз говорит Платон возможнымплатоноведам,и то же самое мог бы сказать любой другой философ: — по моему убеждению они в этом деле совсем ничего не смыслят. У меня самого по этим вопросам нет никакой записи и никогда не будет». (lb.341с. Пер. С.П.Кондратьева. Ср. далее ib.344c–345a).

По–моему, из сказанного Платоном вовсе не следует, будто помимо известных нам сочинений, написанных в диалогической форме и имеющих–де только пропедевтическое назначение, у Платона было еще и некое эзотерическое, неписаное учение(аурафаSoy/хата;Yvyeaxr[44]), которым всерьез и занимались в Академии. По–моему, речь здесь идет о том же, о чем — помните? — шла в «Федре»: о «диалектическом», т.е. разговорном, речевом, устномбытиимысли вообще и философской, — т.е. предельно развернутой — мысли в особенности. Написанное — только памятка для себя и других, толькопартитура,которая должна еще бытьисполненнойживой мыслью. Этим философия (как и искусство в узком смысле слова) радикально отличается от ремесленных рецептов, технических правил и канонов, доказываемого знания, правовых систем. «Это (то, чем занимается философ. —А.А.)не может быть выражено в словах так же, как выражаются в словах другие науки, — только если кто постоянно занимается этим делом и слил с ним всю свою жизнь, у него внезапно, как свет, засиявший от искры огня, оно возникает в душе и потом уже само себя питает» (lb.341с–d. Пер. С.П.Кондратьева, слегка мною измененный). Чуть ниже Платон поясняет этот почти мистический образ более спокойным и знакомым описанием: «Лишь с огромным трудом <…>, к тому же, если это совершается в форме доброжелательного исследования, с помощью беззлобных вопросов и ответов, может просиять разум(vovs)и родиться понимание каждого предмета в той степени, в какой это доступно для человека» (lb. 344b).

С философией, стало быть, шутки плохи. Наивная жизнь из любопытства, пожалуй, и готова послушать умные советы философов, ознакомиться с их учениями, может быть, даже оснастить себя философским мировоззрением, она готова допустить философию в качестве служанки при важных делах, в качестве «приправы» или — так и быть — специального — частного — занятия. Не то философия. Она требует всей жизни и на меньшее не соглашается: никакой философии просто не получится. Или ты ведешь жизнь государственного деятеля, и тогда советы философских советников будут лишь разительными примерами того, как можно ничего не понимать вреальной политике;или ты начинаешь вести жизнь философа, а тогда прощай государственные дела. Так ведь и понял Платон суть своего конфликта с Дионисием.

Но если так, зачем же тогда нужна философия, в чем же все–таки прагматический смысл, назначениефилософского дела.Жизнь–попытаемся смело следовать за Сократом и Платоном — жизнь может воспользоваться философскими благами только в том случае, если позволит философии воспользоваться собою, считая ее — философию, философскую беседу — благом самим по себе. Жизнь мудреет по всем своим статям, когда предается мудрости, фило–софствует, точнее, когда складывается как совокупность условий возможности философского пира. Какие качества нужны человеку, чтобы участвовать в философской беседе? Рассудительность, воображение, память, способность внимательно слушать другого, доброжелательность, друже–любие, добросовестность или интеллектуальная честность (умение «дать отчет», или быть логичным), «геройство консеквентности» и мужество признать ошибку или незнание, сообразительность, интуиция… Какиедушевныекачества для этого нужны? Какиетелесные?Пожалуй, ведь обрисовывается довольно доброкачественный человек. Вот вам и философская этика.

Какое устройство общества и государства в максимальной степени способствует бытию в нем философа‚ философской беседы‚ философского пира? Вот мы и на пороге того‚ чтобы вместе с Платоном заняться опасным делом: определять законы подобного государства.

Разница будет лишь в том‚ что мы лишний раз и настоятельней напомним: все эти качества и законы таковы не потому‚ что наконецустановленыфилософами‚ а потому‚ что допускают само бытие философов‚ т.е. бытие каждодневной беседы о подобных качествах и законах‚ размышлений об этих этических и законодательных (в частности) предположениях…