Судя по всему, то обстоятельство, что опыт понимания Dasein русским словомбытиёввел нас в мир поэзии, вовсе не случайно, и нам следует отнестись к нему внимательней, не просто пользуясь стихами, как источником примеров.

Мы начали толковатьбытиё(которым, по совету исследователя, равно чуткого и к языку и к мысли, перевели немецкое Dasein), перебирая поэтические тексты. Русское словобытиёи правда сразу же вводит нас в поэтическую стихию, в повседневной же речи встречается гораздо реже (да и то в стилистике нарочитого поэтизма), чемDasein —в немецкой речи. Нам понадобилось бы что–нибудь, вроде«существования“,чтобы в этом смысле соответствоватьDasein. Мы начали с поэтического языка, но не вполне. Вытянув из ткани стиха строчки, содержащиебытиё, мы, собственно, свели поэтическую речь (соответственно, и смысл) к повседневной. Если же мы примем во вниманиебытиёсамих стихотворений, из которых выдернуты процитированные выше строчки, оно, может быть, подскажет нам нечто большее, чем говорили строчки.

Стихотворение Е.Баратынского, строки которого привела Т.В.Васильева, чтобы показать возможность перевода ХайдеггеровскогоDaseinрусскимбытиё, полностью звучит так:

Мой дар убог, и голос мой негромок,

Но я живу, и на земле моё

Кому–нибудь любезно бытиё.

Его найдет далекий мой потомок

В моих стихах. Как знать, душа моя

С его душой окажется в сношеньи,

И как нашел я друга в поколеньи,

Читателя найду в потомстве я.

Поэт подсказывает нам, что бытиё, переживаемое — и понимаемое — во всей его поэтической полноте, вовсе не сливается с непосредственно переживаемой жизнью. Оно — само бытиё, а не рассказонем — может быть как–то запечатано в слово стиха и отправлено далекому и неведомому читателю–собеседнику. Так терпящие кораблекрушение бросают в океан бутылку с запечатанным в ней посланием[729]. В стихах поэта мы, далекие потомки, находим единственный — личный — опыт самого бытия (моё бытиё), а не прихотливое сообщение о переживаниях, всем и так известных («о лютой ненависти, о святой любви»). Переживания прожиты, нобытие —не некое вообще–ничье–бытие, а именно мое–общее–бытие — запечатанное в слове, есть, соприсутствует с нами, оно, сказали бы мы по–немецки,ist da. Но и мы, отдаленные потомки, уже как–то соприсутствуем с поэтом, который смотрит на свое бытиё из нашей дали, «как души смотрят с высоты / На ими брошенное тело» (Тютчев). В поэтическом слове и сказывается этосоприсутствиечеловека с его собственным бытием и со всем что складывает событие этого бытия. Все захватывающее само схватывается поэтическим словом, возвращается из жизненногодействияв замкнутое в себебытие(«Дай замкну я твою красоту / В темном тереме стихотворенья» — Б.Пастернак).

Мы замечаем, таким образом, важное смысловое различие слов, казавшихся пока почти синонимами:бытиёижизнь. Человек может быть поглощен жизнью, вовлечен в ее влечения, захвачен ее потребностями, подавлен ее нуждами, пронизан ее инстинктами, — со всех сторон подвержен действиям ее неведомых и неодолимых сил. Но все эти силы, потоки, тяги и влечения обращаются миром бытия, поскольку человек не только захватывается ими, но с ними со–присутствует, со–бытийствует. Жизнь свою человек — говорящий, именующий, определяющий, судящий, поющий, живописующий, строящий, — не просто проживает как любое живое существо, не просто переживает (в смысле — испытывает) ее страхи, тяготы, сладости и горечи, и не просто способенвыражатьсвои переживания. Он переживает по–человечески, поскольку, переживая, также иприсутствуетпри переживании. Поэзия и есть одна из высших формприсутствия духа…

Сокровенное присутствие понимающего и ищущего со–пониманиясловав средоточии человеческого бытия, изначальное поэтическое стремлениеповедать, сказаться(«Кому повем печаль мою?»; «О если б в единое слово…»; «О если б без слов сказаться душой было можно…») и превращаетжизньвбытиё. Внутри жизни проживаемая и переживаемая жизнь живого никак не соразмеряется с тем, какприсутствуетпри своем (и не своем) существовании (не совпадая, значит, с ним) человек. Это существование в присутствии, во внимании, перед лицомдругого, — далековнепереживаемой жизни обитающего,возможногодругого… Поэтомубытиёизначально и, может быть, неведомо для самого человека складывается какповестьо себе далекому неведомому другу, какисповедь, какпоэма.Поэтому оно обретает чертысудьбы, жития, биографии — бытия,сложенного в слове…

Хайдеггер говорит: не жизнь, ажительство(das Wohnen), заботливо ухаживающее устроение мира как жилья, соразмерного человеку, — такова определяющая черта человеческогобытия(Dasein). Но само это жительство коренится впоэтическом, там, где человек обретает собственную меру. Этой теме Хайдеггер посвятил один из докладов 1951г. В основе доклада разбор стихотворения Гельдерлина, строчкой из которого доклад был назван: «…dichterisch wohnet der Mensch…» — «…поэтически жительствует человек…»[730].