Признаемся, если мы вообще еще имеем в виду Сократа, то говорим уже не о Сократе Ксенофонта и даже не о Сократе платоновской «Апологии». Пожалуй, здесь к делу будет еще иметь отношение Сократ из платоновского диалога «Теэтет», который исследует саму идею знания. Часто говорят, что вопрос в «Теэтете» остается открытым. Но он неостаетсяоткрытым, онвпервые открывается:пройденный путь упирается в апорию. Но смысл апории и ее нешуточная апорийность могут быть открыты, понятны только собеседникам, прошедшим этот путь. Трудность оказывается апорией —непроходимой, —только когда доказывается, что онанеобходимонепроходима. Развитые по ходу исследования, логически развернутые, и до тонкостей продуманные теории знания оказываются для философа формами развертывания, углубления, логической артикуляции исходного вопроса. Это умудрение в недоумении. Лучше сказать, не недоумение, а из–умление (из–умиться собой — своему умению разуметь — может только ум, мыслящий себяв целом,на своих пределах, в целостной архитектонике, в своей логике). Такова природа того удивления, которое, по Платону и Аристотелю, образуетначало философии,начало не только во времени, но в принципе[35].

Что следует оставить всякую надежду измерить диагональ и сторону квадрата общей единицей, знает только геометр, потому что этотеоретический факт.Только пифагореец, для которого все сущее есть сущее, поскольку определено числом, т.е. мерой, способен усмотреть в этомматематическомоткрытиионтологическуюпроблему. Апории, связанные с понятием предела и движения, которые рассматривает Зенон–элеец и затем Аристотель в «Физике», — воспринимаются обыденным здравым смыслом как софистические фокусы. Нужно развернуть определенную логику разумения, чтобы уразуметь изумляющую непреложность такого рода апорий. Только следуя Пармениду, ощутив деспотические объятия его Ананке–Необходимости, можно было вновьудивитьсябытию, мышлению и слову с той умудренной проницательностью, которой отличается Чужеземец из Элей в платоновском «Софисте».ФилософияПлатона — не просто теория идей (если о таковой вообще допустимо говорить), а умудренное этой теорией — в этом смысле теоретическое — знание о невозможности идей (ср. апории «Парменида»). Точно так же кантовские, например, антиномии вразумительны только томучистому разуму,архитектонику которого Кант детально развернул в своей «Критике». Они суть антиномии этого самого чистого разума, а не: — «Отвечай, Алешка! Есть Бог или нет Бога?!»[36]. Философия Канта опять–таки нетеориянаучного разума, акритикаего, т. е. а) открытие неразрешимого «спора разума с самим собой», ведущегося в самих основаниях научного метода — и — б) развертывание самой формы научного разума как формы строгого, определенного — принципиального —разумногонезнания.

Словом, философию можно понять как искусство умного изумления.