Слово das Dasein — одно из ключевых слов (понятий? терминов?) философии М.Хайдеггера, может быть, и в самом деле ключ к ней. Оно именует бытиечеловека. С первых страниц «Бытия и времени» Хайдеггер несколько раз специально оговаривает, что словом этим называется сущее, «которое мы сами всегда суть» (БВ, с. 7, ср. также сс.11, 15, 41[709]). Оно прежде всего говорит что–то о человеке. Но, заметим сразу же, оно именует человеческое бытие,посколькув нем — в человеческом бытии — в его средоточии — присутствует das Sein — само бытие, поскольку в человеческом бытии усматривается путеводная нить к смыслу самого бытия. Поскольку, иначе — и ближе к тексту — говоря,экзистенциальная аналитикаDasein и образует фундаментфундаментальной онтологии —основного философского замысла Хайдеггера[710]. По меньшей мере сам труд «Бытие и время» представлен как аналитическое раскрытие — почти подслушивание — того, что с самого начала уже как будто говорит, подсказывает само это слово — Dasein. Стало быть, от того, как мы поймем первые определения этогоначала, этогоза–мыслаХайдеггеровской мысли, будет зависеть и то, как мы поймем саму эту мысль во всех ее дальнейших путях, распутьях, поворотах и тупиках.

Почему же избрано именно это слово? Что хочет сказать Хайдеггер избранием этого слова? Что оно само хочет сказать и всегда уже говорит в немецкой речи, какими егоподсказкамихочет воспользоваться мысль? Как нам расслышать этослово, чтобы с самого начала верно пониматьречь(текст) Хайдеггера? Есть ли в русском языке слово, говорящее (подсказывающее) то же, что и das Dasein в немецком? Что хотел нам, читателям, подсказать переводчик «Бытия и времени» В.В. Бибихин, передавая это философски остраненное Хайдеггером, но вообще–то говоря, вполне обиходное слово немецкой речи русским словомприсутствие, в котором вроде бы исчезло всякое особое указание на бытие человека?

Задаваясь этими вопросами, я имею в виду далеко не только технические трудности перевода. И уж подавно речь не идет о теме какого–нибудь «хайдеггероведения». Поставленные вопросы имеют для меня собственно философское значение, поскольку в том, что именуется у Хайдеггера словом Dasein, сосредоточивается замысел фундаментальной онтологии, а замысел этот представляется мне столь же поворотным в философии, сколь был в свое время замысел критической метафизики И. Канта[711].

Отмечу несколько важнейших моментов, которые ставят это слово–понятие в центр философского внимания.

(1) Хайдеггер приходит к Dasein на пути намечаемого имвозвращенияфилософии к ее собственному первоначалу, а именно — к первому вопросу первой философии (конститутивному вопросу философии как таковой), к вопросу о бытии. Dasein и отмечает (именует) у Хайдеггера философски искомую точку поворота, — ту «естественную» и ближайшуюдля насточку (das Da), которая лежит в начале пути к началамсамогобытия (das Sein). Причем, называя (определяя) так существо человека, вроде бы не приходится как–то дополнительно соотносить его с вопросом о бытии, обосновывать его онтологический смысл, — оно само — бытие человека — уже и естьслово о бытии(Da–Sein).

(2). Мы не случайно затрудняемся назвать этословопонятием или термином, хотя в речи ХайдеггераDasein, разумеется, и не просто слово.

Здесь сказывается особый подход философа к слову вообще. Смысл этого подхода, конечно, не в наивном этимологизировании, не в расчете на истину, кроющуюся где–то в первобытных корнях слова. Исконное стремление философии — первой философии — мыслить и говорить о самом бытии (или о сущем в его бытийном начале) — включает в себя требование мыслить изначально,как бывпервые, с самого начала, говорить изначально,как быпервым, изначальным,самоговорящимязыком[712].

У Хайдеггера это философское стремление принимает особый оборот: он словно хочет дать словосамому бытию, вернуть слово ему, чтобынамбыть толькоместомвнимания и сказания (тем, где, в чем, как сказывается — помимо наших намерений — само бытие).Первичное,изначальноедолжно как–то говорить само за себя, чтобы мыслитель мог сказать вместе с Гераклитом: «Не меня, а само слово выслушав…».

Вот почему Хайдеггер норовит говоритьпервымисловами — будто бы самоговорящими, самопонимающими. Создается впечатление, чтоистинноепонятие–понимание содержит в себесамослово, т.е. слово, не поскольку кто–то обращается с ним к кому–то (или к самому себе), а поскольку оно может быть услышано каксамоговорящееили как прямое вещание (извещение) бытия. И Хайдеггер стремится развертывать речь своей мысли так, как если бы он прямо подслушал эти речи у слова, заранее уже все в себе понимающего. Соответственно, — понять для него значит: свернуть речевую многосмысленность слова, его морфологических модификаций, разговорных оборотов, фразеологизмов в одно самоговорящее слово, в словоиероглиф. Так раскрываются им греческие logos и aletheia, немецкие Dasein и Ereignis, так переосмысливаются, если не пересоздаются, слова Gestell и Bedingniß… Это как бы уже и не слова из Хайдеггеровского словаря, даже и не слова немецкого языка: это слова некоего изначального пра–языка, который сам, видимо, стремится к изначальнейшему пра–слову. Ом!..

(3) Разумеется, дело тут не в каких–то «поэтических» пристрастиях Хайдеггера. Сами эти пристрастия вызваны и затребованы сугубо философским вниманием. И трудности, на которые мы тут наталкиваемся, суть философские трудности.

В самом деле, понятия, выражающие философское начало (например, «логос» Гераклита, платоновская «идея», аристотелевская «энергия», «монада» Лейбница, «вещь в себе» Канта, гегелевский «дух»…) — это все слова, как бы впервые услышанные, неслыханно истолкованные, домысленные, даже придуманные, сочиненные философами (как, замечу, и само слово «философия»). Вместе с тем, каждое такое слово хочет бытьпонятием, имеющим общезначимое и однозначное определение. И — снова вместе с тем — этопервопонятие, понятие–начало: ниоткуда уже не выводимое, ничем не определимое, — оно хочет быть либо логической само–очевидностью, либо — само–говорящимсловом, словом, предельноестественным, словом самого естества (бытия). В качестве слова, которым называется само бытие (как если бы бытие им само себя называло), оно, кажется, должно иметь характер единственногоимени,собственногоимени бытия, — имени логического, как в классической метафизике, или — как у Хайдеггера, — имени… ну, скажем, естественно–поэтического[713].

(4) Таким самоговорящим именем и хочет быть Dasein. Точнее — Хайдеггер хочет. Не я, хочет сказать Хайдеггер, философ называю так человека, человек сам так называет–ся, не замечая этого. Это не понятиемоейфундаментальной онтологии, фундаментальная онтология вся в целом и без меня ужепонятаэтим словом, содержится в нем.

Ясно, впрочем, чтотакуслышанное слово предполагает соответствующийслух.Такое начальное, ключевое, самоговорящее и даже, кажется, самодумающее слово надо ведь сначала найти, дать ему возможность говорить то, что оно, может быть, и в самом деле способно подсказать, суметь помыслить то, что им всегда уже понято. Иначе говоря, слово оказывается вещим и мыслящим (определенным образом), благодаря той самой мысли, которая (определенным образом) делает его своим началом.

…Не слишком ли, однако, далеко унесло нас? Все это, может быть, и интересно, но речь–то была заведена об одном из слов (пусть и ключевых) одной из современных философий. Почему бы и не заняться прямо им и прямо в ней? Впрочем, что в философии стоит прямо на пути, а что лежит в стороне, сказать так же трудно, как и провести отчетливую границу междусобственнофилософскими вопросами и проблемами иных «дисциплин», в частности, филологии или языкознания. Во всяком случае, со времен Гераклита и Парменида философия рождалась и кружилась в этом заколдованном круге, в таинственном хороводе: слово — речь — мысль — бытие — человек, — и философия Хайдеггера, на свой лад и слух включается в этот хоровод. Важно только принять во внимание, что Хайдеггеровский «лад» и «слух» заранее включают особую философию языка, которая с самого начала обусловливает, как мысль Хайдеггера даст слову обусловить себя.

(5) Вопросы, на которые мы натолкнулись, поставив на обсуждение слово Dasein, ставят нас в средоточие весьма сложных взаимоотношений между словом, мыслью и бытием. Слово Dasein у Хайдеггера и именует человека в качествеэтогосредоточия.

Но что здесь отслова, а что все же отпонятия, пред–положенного философом Хайдеггером толкованию слова? Не оспаривает ли слово такого толкования? С другой стороны, не таит ли толкование, прикинувшееся словом, свойственных слову двусмыслиц? Что если нам не только внимать речи Хайдеггера, но, по его же совету, прислушаться повнимательней к самому слову в его родной словесной, речевой, литературной стихии? Можно видеть в слове Dasein как самоговорящем имени человеческого бытия удачную находку (значима сама возможность таких «находок») внимательного слушателя языка, можно видеть здесь и умышленную выдумку философа М.Хайдеггера. Но как бы там ни было, это, во–первых, обиходнейшее слово немецкого языка, как повседневного, так и поэтического, со всем многообразием значений и смысловых оттенков. Мы, во–вторых, найдем обычное использование этого слова и в текстах самого Хайдеггера (в ранних лекционных курсах, в переводах греческих слов, в письмах). В–третьих, это слово, уже не раз служилотерминомв немецкой философии. Наконец, это слово, которое нужно как–то передать по–русски, перевести его в стихию русского языка, соотнести с соответствующими словообразованиями русского языка.

Уже поставленные вопросы позволяют заметить возможность иного, чем у Хайдеггера, подхода к загадкеслово–мысль–бытие.Упрощая, как во всякой типологизации, можно отнести философию языка Хайдеггера к традициифилософии имени[714]. Можно вместе с ней сказать, что умопостижение, обладающее поэтическим слухом, ищет здесь слово–понятие каксобственное имя«вещи», содержащее полный смысл ее бытия, — или, по Хайдеггеру понять слово как высказывание, выказывание, выявление бытия. Но можно положить в основание слово–высказывание, взятое именно в его обращенности кдругомуили к себе как другому (во внутренней речи), как вопросо–ответное единство[715]. Тогда каждый высказываемый смысл бытия (если речь идет об этом) окажется только толкованием, обращенным с вопросом к другому возможному толкованию. Глубина слова–понятия откроется не как тайныйкорень, достигающий бытия, а как внутренняя речь, в которой высказываются, развертываются, раскрываются возможные толки–смыслы бытия. Можно сказать в манере Хайдеггера: слово сказывает (выявляет) неименнобытие, асловнобытие, бытие–в–смысле («В каком смысле?»). Слово (имя) условно не потому, что это произвольный знак, назначенный людьми вещам, а потому, что возможно бытиев другом смысле. Слово вы(с)казывает бытие, посколькусамобытие отвечает словув смысле. При таком подходе столкновение, противоборство, спор, диалог разных слов–толкований, претендующих на первичное понимание, изначальнее того собирания, сведение разных смыслов воедино, которым занимается Хайдеггер. И возвращая слово Dasein в стихию языка, мы надеемся уловить такого рода разнотолоки, напряжения, значимые также и для Хайдеггеровской мысли.