А. В. ШИРЯЕВЦУ*

26 июня 1920 г. Москва

Милый Шура! Извини, голубчик, что так редко тебе пишу, дела, дорогой мой, ненужные и бесполезные дела съели меня с головы до ног. Рад бы вырваться хоть к черту на кулички от них и не могу.

«Золотой грудок» твой пока еще не вышел, и думаю, что раньше осени не выйдет.*Уж очень трудно стало у нас с книжным делом в Москве. Почти ни*одной типографии не дают для нас, несоветских,*а если и дают, то опять не обходится без скандала. Заедают нас, брат, заедают.*Конечно, пока зубы остры, это все еще выносимо, но все-таки жаль сил и времени, которые уходят на это.

Живу, дорогой, – не живу, а маюсь. Только и думаешь о проклятом рубле. Пишу очень мало. С старыми товарищами не имею почти ничего, с Клюевым разошелся,*Клычков уехал,*а Орешин глядит как-то все исподлобья, словно съесть хочет.*

Сейчас он в Саратове, пишет плохие коммунистические стихи*и со всеми ругается. Я очень его любил,*часто старался его приблизить себе, но ему все казалось, что я отрезаю ему голову, так у нас ничего и не вышло, а сейчас он, вероятно, думает обо мне еще хуже.

А Клюев, дорогой мой, – Бестия. Хитрый, как лисица, и все это, знаешь, так: под себя, под себя. Слава Богу, что бодливой корове рога не даются. Поползновения-то он в себе таит большие, а силенки-то мало. Очень похож на свои стихи, такой же корявый, неряшливый, простой по виду, а внутри черт.

Клычков же, наоборот, сама простота, чистота и мягкость, только чересчур уж от него пахнет физической нечистоплотностью. Я люблю его очень и ценю как поэта выше Орешина. Во многом он лучше и Клюева, но, конечно, не в целом. Где он теперь, не знаю.

Ты, по рассказам, мне очень нравишься,*большой, говорят, неповоротливый и с смешными дырами о мнимой болезненности.*Стихи твои мне нравятся тоже, только, говорят, ты правишь их по указаниям*жен туркестанских инженеров.*За это, брат, знаешь,мативируют.И какой черт ты доверяешься вообще разным с***?

Пишешь ты очень много зрящего. Особенно не нравятся мне твои стихи о востоке.*Разве ты настолько уж осартился*или мало чувствуешь в себе притока своих родных почвенных сил?

Потом брось ты петь эту стилизационную клюевскую Русь с ее несуществующим Китежем и глупыми старухами,*не такие мы, как это все выходит у тебя в стихах. Жизнь, настоящая жизнь нашей Руси куда лучше застывшего рисунка старообрядчества. Все это, брат, было, вошло в гроб, так что же нюхать эти гнилые колодовые останки?*Пусть уж нюхает Клюев, ему это к лицу, потому что от него самого попахивает, а тебе нет.

Посылаю тебе «Трерядницу»,*буду очень рад, если ты как-нибудь сообщишь о своем впечатлении.

Твой С. Есенин. 1920, июнь 26.

В октябре я с Колобовым буду в Ташкенте,*я собирался с ним ехать этим постом, но <он> поехал в Казань,*хотел вернуться и обманул меня.