***
194.Н. К. Вержбицкому. 31 декабря 1924 г. (с. 196). – Есенин 5 (1962), с. 195.
Печатается по автографу (ГЛМ).
Черт знает что такое ~ прыгающего на нас моря. – В конце дек. 1924 г. на Закавказье обрушилось стихийное бедствие, описанное адресатом в его воспоминаниях так:
«Циклон вызвал невиданный в тех местах холод, ударил пятнадцатиградусный мороз. В течение нескольких дней на побережье Черного моря погибли все цитрусовые насаждения и громадные эвкалипты. Ветер ураганной силы вздыбил море, и в нем гибли океанские суда. Трехметровые волны с пенистыми гребнями, ревя, докатывались до стен дома, в котором жил Есенин. Улицы города были завалены снегом, и по ним бегали волки. Прекратилось железнодорожное сообщение, обрушились телеграфные провода. В довершение всего началось землетрясение…» (Вержбицкий, с. 111). Тогдашние погодные сводки см., напр.: З. Вост., 1924, 24 дек., № 761; 27 дек., № 764; 31 дек., № 767. Под впечатлением происходящего Есенин написал тогда стихотворение «Метель» (наст. изд., т. 2, с. 148–152).
…письмо~к тебе истрепалось у меня в кармане. – Есенин приехал из Тифлиса в Батум 7 или 8 дек. вместе с Вержбицким и художником К. А. Соколовым. Затем (до 17 дек.) друзья Есенина вернулись в Тифлис. Истрепавшееся «в кармане» поэта (и, очевидно, утраченное) письмо было, скорее всего, ответом на письмо Вержбицкого к нему от 18 дек. (текст – Письма, 260–261).
Как с редакцией?– Вопрос связан с фразой Вержбицкого из письма от 18 дек.: «Мои планы? Все будет зависеть от переговоров в редакции». Вержбицкий ответил (в письме до 7 янв. 1925 г.):
«Я бросилслужбув „Заре Востока“, объяснился с Лифшицем, и мы с ним очень хорошо договорились: я выполняю только литературные заказы, сдельно. Уже печатается мой роман. Продал хороший рассказ, только что написанный. Даю в газету всякие мелочи. Много работаю дома» (Письма, 270, с ошибочной датой: «Между 19 и 23 янв. 1925 г.»; выделено автором; упомянутый роман назывался «Два и один», а рассказ – «Всяк сверчок…»). См. также п. 198 и коммент. к нему.
Что Зося…– Речь идет о жене адресата С. Н. Вержбицкой в связи с тем местом его письма от 18 дек., где сообщалось, что по возвращении из Батума его «встретили печальные, усталые глаза Софьи Николаевны. Она не знала, радоваться ей или нет? В течение часа отношения были упорядочены, мы сидели за столом, ели котлеты и пили твое здоровье. Но я думал: искусно склеенная чашка все-таки – не что иное, как разбитая посуда» (Письма, 261). Вержбицкий ответил: «На Коджорской улице – тишь и гладь. Отношения с Зосей налажены» (Письма, 270).
…где Костя?– Вержбицкий ответил: «Костя приоделся. Живет у Ольги <знакомой Соколова>. Бывает у нас редко. Бякает по-прежнему» (Письма, 270).
Miss Olli ~ не кодвору. – Речь идет «об Ольге Кобцовой, гимназистке, с которой поэт познакомился <…> по приезде в Батум» (Хроника, 2, 325). Л. И. Повицкий вспоминал об этом:
«Одно время нравилась ему в Батуме „Мисс Оль“, как он сам ее окрестил. С его легкой руки это прозвище упрочилось за ней. Это была девушка лет восемнадцати, внешним видом напоминавшая гимназистку былых времен. Девушка была начитанная, с интересами и тяготением к литературе, и Есенина встретила восторженно. <…>
Я получил от местных людей сведения, бросавшие тень на репутацию как „Мисс Оль“, так и ее родных. Сведения эти вызывали предположения, что девушка и ее родные причастны к контрабандной торговле с Турцией, а то еще, может быть, и к худшему делу. Я об этом сказал Есенину. Он бывал у нее дома, и я ему посоветовал присмотреться внимательнее к ее родным. По-видимому, наблюдения его подтвердили мои опасения, и он стал к ней охладевать. Она это заметила и в разговоре со мной дала понять, что я, очевидно, повлиял в этом отношении на Есенина. Я не счел нужным особенно оправдываться. Как-то вскоре вечером я в ресторане увидел за столиком Есенина с „Мисс Оль“. Я хотел пройти мимо, но Есенин меня окликнул и пригласил к столу. Девушка поднялась и, с вызовом глядя на меня, произнесла:
– Если Лев Осипович сядет, я сейчас же ухожу.
Есенин, иронически улыбаясь прищуренным глазом, медленно протянул:
– Мисс Оль, я вас не задерживаю…
„Мисс Оль“ ушла, и Есенин с ней порвал окончательно» (Восп., 2, 248).
Комментируемый фрагмент является ответом как на слова Вержбицкого в его письме от 18 дек. («…сейчас же садись и пиши мне <…> о твоей неожиданной любви…» – Письма, 261), так и на восторженные пассажи К. Соколова в его письме Есенину от 17 дек.:
«…как твои планы на будущее с Mes <так!> Oll. Если все это из глубины душевной и то, что так нам всем необходимо, то я мог лишь хотеть одного – счастья для твоей усталой и измученной души. <…> Хочу радости для тебя – хочу, чтобы ты успокоился. <…> Привет мой и лучшие пожелания Mes Oll, целую ей ручку и хочу, чтобы она тебя по-простому, глубоко, по-нашему, по-русски любила, передай ей это» (Письма, 260).
Вержбицкий откликнулся на разрыв поэта со своей новой знакомой такими словами:
«Я очень рад, что все это так случилось. Я с самого первого дня видел и чувствовал, что она не к твоему двору. Но было бы очень неделикатно с моей стороны, если бы я стал тебе что-нибудь советовать. Любовь – такая нежная штука» (Письма, 270).
Ты пишешь, чтоб я дал тебе записку к Воронскому…– Эта просьба Вержбицкого о рекомендательном письме к редактору Кр. нови, скорее всего, содержалась в несохранившейся части его письма к Есенину, написанного после 18 дек. (начало этого текста – Письма, 262). Ниже Есенин пишет о причинах, почему в тот момент такая рекомендация не имела смысла.
Воронский вышиблен, и вместо него Вардин в «Красн<ой>нови». – О смене руководства журнала Есенин узнал из письма к нему Г. Бениславской (между 10 и 12 дек.): «Вардин сообщил, что январскую книжку „Красной нови“ составляют уже они с Раскольниковым, а не Воронский. Подробнее пока ничего не знаю» (Письма, 256). Вержбицкий ответил: «Жаль Воронского» (Письма, 270).
Устроить вещь теперь еще легче, через Галю. – 15 дек. Бениславская писала Есенину: «На днях был у меня Вардин. К Вам он очень хорошо относится, а отсюда – и к нам» (Письма, 258). О начальной поре своего общения с Вардиным, начавшегося на почве вызволения поэта из ситуации «после скандалов», Бениславская вспоминала:
«По выходе из Кремлевской больницы <в марте 1924 г.> <…> С. А. переехал на квартиру к Вардину, где он, разумеется, стеснялся пить по-прежнему и откуда Вардин со своей кавказской прямотой, как хозяин квартиры, легко выставлял всех литературных собутыльников Е. и прощелыг. <…> Во время пребывания у Вардина было написано стихотворение „Письмо матери“, явившееся началом цикла трезвых, здоровых стихов. Здесь вообще была здоровая атмосфера» (Материалы, с. 70, 71).
Адрес ~ Г. Б. – Вержбицкий известил Есенина: «Пишу Гале» (Письма, 270). Это письмо неизвестно.
Более подробное письмо пришлю на днях. – Оно было написано лишь 26 янв. 1925 г. (п. 198).
Черкни с Ку-ку. – Так в дружеском кругу именовался И. И. Кукушкин, батумский корреспондент З. Вост., услугами которого пользовался Есенин для пересылки своей корреспонденции из Батума в Тифлис (подробнее см.: Хроника, 2, 328). Именно о «почтальонских» функциях этого человека писал Вержбицкий Есенину после 18 дек.:
«Ванька – самый близкий нам, потому что мы через него, как с помощью радио, страшно быстро сообщаемся с тобой и шлем тебе молниеносное „КУ-КУ“!» (Письма, 262).
Нажми на Лившица. – Скорее всего, здесь имеется в виду ускорение хлопот Вержбицкого по отправке Есенину денег за стихи, печатаемые в З. Вост. (М. И. Лифшиц был редактором газеты). Еще 18 дек. Вержбицкий писал: «…о гонорарах. Я еще не был в редакции. Пойду, наверное, завтра. Все разузнаю и отпишу тебе» (Письма, 261). В письме до 7 янв. 1925 г. эта тема была продолжена: «Ку-ку-шкин и я разговаривали с Лопатухиным <заведующим финансовой частью З. Вост.> о твоих расчетах. Результат разговора сообщит тебе устно Ваня» (Письма, 270). Детали этих переговоров неизвестны; судя по словам Вержбицкого, Лопатухин вряд ли согласился с гонорарными претензиями поэта.
Привет Жоржику. – Речь идет о Г. С. Назарове, которому в то время было 14–15 лет. В своих «Встречах с Есениным» Вержбицкий вывел его под именем «Ашот»:
«В первый же день после переселения Есенина <на квартиру Вержбицкого> мы вышли погулять на шоссе и встретили чернявого армянского мальчугана лет пятнадцати. Он подошел к нам, поздоровался и сказал, что моя жена, незадолго до этого уехавшая отдыхать на черноморское побережье, перед отъездом поручила ему помогать мне по хозяйству.
– Как тебя зовут? – спросил я.
– Ашот.
– Кто твой отец?
– Сапожник!
– Что же ты можешь делать?
– Все! – не задумываясь, ответил Ашот.
– Ну, например?
– Могу приготовить обед… вымыть пол… отнести белье прачке… налить керосин в лампу… купить что надо в лавочке… А еще… а еще могу петь!
– Петь? – радостно воскликнул Есенин. – Так это же самое главное!
И, взяв мальчика за локти, поднял его с земли и расцеловал.
Так началась у них дружба, которая продолжалась несколько месяцев и в которой было много и смешного и трогательного. <…>
Днем, а часто и ночью, я оставлял их вдвоем, уходя работать в редакцию.
Ашот, по моему распоряжению, ни на минуту не оставлял Есенина, даже если тот уходил в город, а вечером рассказывал мне – что произошло за день.
Сергей постоянно повторял, что лучшего товарища ему не нужно и что он первый раз видит такого неутомимого певуна, вечно занятого каким-нибудь делом – то мастерит свистульку из катушки для ниток, то клеит змея, то из старого ножа делает кинжал.
Ашот, как всякий тифлисский мальчишка, говорил на трех языках и поэтому был очень полезен во время прогулок по городу, так как Есенин часто затевал разговоры с прохожими.
Через полмесяца вернулась жена и взяла хозяйство в свои руки. Мы зажили вчетвером. У Ашота дома была огромная семья. Мы устроили его у себя, и он спал на балконе» (Вержбицкий, с. 25–26).
Во всех сохранившихся письмах Вержбицкого Есенину так или иначе упоминается об «Ашоте»-Жоржике: «Жоржик – великолепие. Пишет по-армянски длиннющие стихи, требует от Зоси, чтобы она их перевела, и мечтает о колоссальных гонорарах» (18 дек.; Письма, 261); «У Жоржика масса забот: он должен одновременно – жарить отбивные котлеты и танцевать лезгинку. А если в этот момент кто-нибудь вмешается, то он тут же споет колыбельную песню» (после 18 дек.; Письма, 262); «И я, и Зося, и Жоржик усиленно просим тебя вернуться в Тифлис. Прямо к нам» (до 7 янв. 1925 г.; Письма, 270) и др.
Не дождавшись ответа Есенина на письма Вержбицкого, Жоржик написал Есенину сам (19 янв. 1925 г.):
«Дорагая дадя Сирёж <…> дадя Коля тебе написал писмо что прижай, ты ответ писма не написал, втарой раз я и дадя Коля дали тилиграму, что немедлина прижай – Вержбицкыму, опит ты нам ответ ни написал, потаму на тебе обидилис. Мы патаму пишим писмо, что кто-то <…> сказал, что Сирёжа живет плахом комнате, Сирёжи скучно. <…> ему холодна <…> и вот патаму тебе хотим, что ти здес была. <…> будет тебе харашо для твой работы» (Письма, 267; орфография подлинника сохранена).
См. также пп. 198, 207, 214 и коммент. к ним.
