64.Н. Н. Ливкину. 12 августа 1916 г. (с. 82). – Сб. «День поэзии», М., 1962, с. 278, в статье Ю. Л. Прокушева «Новое о Есенине» (без указания адресата; частично). Полностью – журн. «Огонек», М., 1965, № 40, с. 9 (в статье Ю. Прокушева «Есенин, какой он был»).

Печатается по автографу (собрание Ю. Л. Прокушева, г. Москва).

Сегодня я получил ваше письмо…– ныне неизвестное. Судя по ответу Есенина, в своем письме Ливкин объяснял ему, почему весной 1915 г. он послал в петроградский «Новый журнал для всех» вырезки из журн. «Млечный Путь» (1915, № 2) с есенинским стихотворением «Кручина» и со стихами других поэтов (о непосредственной реакции Есенина на этот поступок см. п. 46 и коммент. к нему в наст. томе).

Как много лет спустя вспоминал Н. Ливкин, он обратился к Есенину летом 1916 г. при следующих обстоятельствах:

«В это время <…> готовилась к изданию моя первая книга стихов – „Инок“. Анонсы о ней уже появились в журналах и газетах.

Узнав о выходе моей книги, Есенин прислал <А. М.>Чернышеву письмо, в котором сообщал, что если Ливкин и дальше, после своего неблаговидного поступка, будет оставаться в „Млечном Пути“, то он печататься в журнале не будет и просит вычеркнуть его имя из списка сотрудников.

Еще более взволнованно и резко по поводу моей необдуманной выходки он говорил с Чернышевым при встрече в Москве. Правда, в конце разговора он немного отошел. Обо всем этом и сообщил мне Чернышев. „Есенин, – писал он, – очень усиленно убеждал меня не издавать в М. П. („Млечном Пути“. –Н. Л.)Вашу книгу, но, когда натолкнулся на мое решительное противодействие, перестал меня убеждать, и в конце концов мы с ним договорились до того, что… если бы вы первый написали ему и выяснили все это недоразумение, он с удовольствием пошел бы Вам навстречу по пути ликвидации этого неприятного инцидента. Я с своей стороны очень советовал бы Вам непосредственно списаться с ним, ведь Вам делить нечего…“

Надо ли говорить, что я немедленно написал письмо Есенину с извинениями и объяснениями. Неожиданно для себя я получил от Есенина товарищеское, дружески откровенное письмо» (Восп., 1, 165–166). Инцидент был исчерпан, и сборник стихов Н. Ливкина «Инок» вышел в издательстве «Млечный Путь» в 1916 г.

…я уже не в поезде, а в Царском Селе при постройке Феодоровского собора. – По мнению В. А. Вдовина, эти слова свидетельствуют о прикомандировании Есенина в то время «к Царскосельскому лазарету № 17 при Федоровском соборе и канцелярии поезда» (ВЛ, 1970, № 7, июль, с. 170). В самом деле, по возвращении из константиновской побывки Есенин в 1916 г. к линии фронта уже не выезжал, хотя в официальных документах за подписью Д. Н. Ломана его по-прежнему именовали как «санитара Полевого Царскосельского военно-санитарного поезда № 143 Ея Императорского Величества Государыни Императрицы Александры Феодоровны» (см., напр., Хроника, 1, 102–103).

…между нами, два раза видящих друг друга ~ вышло~недоразумение…– Так у Есенина.

…естьосадок~лжи~что вот-де Есенин попомнит Ливкину…– Тем не менее годом раньше, когда ситуация, здесь обсуждаемая, еще переживалась остро, Есенин выразился недвусмысленно: «Жаль, <…> что я не могу свидеться с ним <Ливкиным> лично. Ох, уж показал бы я ему. <…> Но берегись он теперь меня» (п. 46, с. 68 наст. тома).

…перепечатка стихов немного нечестность…– Речь идет о повторной сдаче в печать стихотворения Есенина «Кручина» (подробнее – п. 46 и коммент. к нему).

…мережковские ~ начали трубить обомне~Я имел право ~ взять любого из них за горло ~ Но я презирал их…– Есенин, бесспорно, ощущал, что петербургская литературная элита смотрит на него свысока. В. Чернявскому запомнилось негодующее восклицание поэта о З. Гиппиус: «Она меня, как вещь, ощупывает!» (Восп., 1, 207). Сама же Гиппиус с раздражением писала вскоре после его гибели: «Есенин стал со своей компанией являться всюду (не исключая и Религиозно-философского общества) в совершенно особом виде: в голубой шелковой рубашке с золотым пояском, с расчесанными, ровно подвитыми кудрями. Война, – Россия, – народ, – война! Удаль вовсю, изобилие и кутежей, и стихов, всюду теперь печатаемых, стихов неровных, то недурных – то скверных, и естественный, понятный рост самоупоенья – я, мол, знаменит, я скоро буду первым русским поэтом – так „говорят“…» (РЗЕ, 1, 84). Ср. со словами сверстника Есенина из начинающих петербургских поэтов – Николая Оцупа:

«Недавно приехавший в столицу и уже знаменитый „пригожий паренек“ из Рязани, потряхивая светлыми кудрями, оправляя складки своей вышитой цветной рубахи и медово улыбаясь, нараспев, сладким голосом читал стихи: Гей ты, Русь моя, светлая родина, Мягкий отдых в шелку купырей.

Кто-то из строгих петербуржцев, показывая глазами на „истинно деревенский“ наряд Есенина, сказал другому петербуржцу, другу крестьянского поэта:

– Что за маскарад, что за голос, неужели никто не может надоумить его одеваться иначе и вести себя по-другому?

На это послышался ответ, ставший классическим и роковым:

– Сереже все простительно» (РЗЕ, 1, 160).

См. также статью Есенина «Дама с лорнетом» (1925) и коммент. к ней – наст. изд., т. 5, с. 229–230, 514–523.

…письмо со стихами в «Ж<урнал>д<ля>в<сех>»…– Это письмо Ливкина неизвестно, но его содержание пересказано Есениным в письме И. К. Коробову (п. 46 наст. тома).

«Сегодня ты, а завтрая»…– Слова арии Германа из оперы П. И. Чайковского «Пиковая дама» (финальная сцена): Что наша жизнь – игра! Добро и зло – одни мечты. Труд, честность – сказки для бабья! Кто прав, кто счастлив здесь, друзья? Сегодня ты, А завтра я! Так брось<те> же борьбу! Ловите миг удачи, Пусть неудачник, плача, Клянет свою судьбу.

* * * Что верно? – Смерть одна. Как берег моря суеты Нам всем прибежище она! Кто ж ей милей из нас, друзья? Сегодня ты, А завтра я! (в кн. «Пиковая Дама: Опера… Музыка П. Чайковского. Текст Модеста Чайковского», М., 1890, с. 65–66).

Не будем говорить о том мальчике ~ во мне к нему было некоторое увлечение…– Первый публикатор письма сделал к этому месту примечание: «Речь идет об одном молодом поэте, который в то время печатался в „Млечном Пути“» (журн. «Огонек», М., 1965, № 40, с. 9). Скорее всего, здесь Есенин говорит о самом Ливкине (если учитывать эти строки в контексте письма в целом).

…чтоб~оттолкнуть подозрение на себя…– Оговорка Есенина; следовало бы написать – «отсебя» (выделено комментатором).

…выходил на кулачки с Овагемовым. – Федор Церонович Овагемов (псевд.: О. Овагемов) писал стихи и рецензии и печатал их в журналах «Млечный Путь» и «Вестник Шанявцев»; был слушателем Московского городского народного университета им. А. Л. Шанявского. Подробности упомянутого Есениным эпизода описал в своих воспоминаниях Д. Н. Семёновский (Овагемов выведен в них под фамилией «Николаев»[6]):

«То ли в шутку, то ли всерьез <Есенин> ухаживал за некрасивой поэтессой, на собраниях садился с ней рядом, провожал ее, занимал разговором. Девушка охотно принимала ухаживания Есенина и, может быть, уже записала его в свои поклонники. <…>

Через несколько дней девушка пригласила поэтов „Млечного Пути“ к себе. <…> Сидели за празднично убранным столом. <…>

Футурист-одиночка Федор Николаев, носивший черные пышные локоны и бархатную блузу с кружевным воротником, не спускал с нее глаз. Уроженец Кавказа, он был человек темпераментный и считал себя неотразимым покорителем женских сердец. Подсев к девушке, Николаев старался завладеть ее вниманием. Я видел, что Есенину это не нравится.

Когда поэтесса вышла на минуту <…>, он негодующе крикнул Николаеву:

– Ты чего к ней привязался?

– А тебе что? – сердито ответил тот.

Произошла быстрая, энергичная перебранка. Закончилась она тем, что Есенин запальчиво бросил сопернику:

– Вызываю тебя на дуэль!

– Идет, – ответил футурист.

Драться решили на кулаках.

Вошла хозяйка. Все замолчали. Посидев еще немного, мы вышли на тихую заснеженную улицу. Шли молча. Зашли в какой-то двор<…>. Враги сбросили с плеч пальто, засучили рукава и приготовились к поединку. <…> Дуэлянты сошлись. Казалось, вот-вот они схватятся. Но то ли свежий воздух улицы охладил их пыл, то ли подействовали наши уговоры, только дело кончилось примирением» (Восп., 1, 158, 159).

…в общем-то, ведь все это выеденного яйца не стоит. – Так кончается письмо, о котором Ливкин позднее писал: «Оно и обрадовало, и успокоило, и взволновало меня. Оно открыло мне многое в Есенине, его характере, поступках, отношении к окружающим, взглядах на литературу. <…> Казалось бы, после этого письма все встало на свое место. Но должен сказать откровенно, что я никогда не мог простить себе сам своего необдуманного поступка» (Восп., 1, 166, 167).