Когда новость о несчастье распространилась, все цадики, которые были учениками ребе, отовсюду поспешили в Люблин. Они остались там, день за днем они приходили к учителю и сидели у его постели. Не приехал только Нафтоли из Ропшиц, хотя он был сразу же оповещен о случившемся.

Осенью и зимой, казалось, болезнь отступила. Уже был близок Пурим, когда ребе неожиданно рассказали о том, что Наполеон вернулся во Францию, и тут ему сразу стало хуже. Специального гонца отправили в Ропшицы. Вскоре в день новолуния месяца Нисан, за две недели перед праздником Песах, Нафтоли приехал в Люблин. Он оставался там двенадцать дней и все время, даже ночью, не отходил от постели больного. Никто не видел его спящим. Это были дни жертвенных приношений двенадцати вождей колен иудейских, и каждый день соотносился с месяцем года[14]. На рассвете тринадцатого дня Нафтоли ушел из дома ребе и переселился в гостиницу. Больше он не видел своего учителя.

Когда Нафтоли в день новолуния подошел к постели ребе, тот ласково на него посмотрел, будто они виделись только вчера. Но когда Нафтоли не явился на тринадцатый день месяца Нисан, за день до кануна Песах, ребе сказал Меиру: «Нафтоли знает много, но еще недостаточно».

После Песах Нафтоли отправился домой, но сразу поехал оттуда в Риманов.

В Риманове ребе Менахем Мендель с десятью хасидами продолжал еженощно обходить со свитками Торы вокруг ковчега. И это длилось от праздника Симхат Тора до Хануки — иными словами, девять недель. Утром, когда люди приходили в синагогу к утренней молитве, они сталкивались в дверях с десятью хасидами, идущими домой. Странная жизнь началась в Риманове. Любого приезжего ребе нетерпеливо расспрашивал, что новенького слышно о Наполеоне. Наконец он узнал, что Наполеон бежал с Эльбы. На следующую ночь он опять призвал тех же десять хасидов, и опять возобновилась эта мистическая еженощная церемония.

Ребе Менахем Мендель был упрям. Если он добивался чего-то, то делал это с невероятной настойчивостью. Правда, очень немногое завладевало его волей, но если уж вселялось в него, то изгнать это стремление было уже невозможно. С ранней юности он уверился в том, что спасение произойдет именно в вечер Седера, как и Исход из Египта. Позднее он целиком сосредоточился на совершенно другой идее. Он был уверен, что возвышение узурпатора, породившее огромную энергию власти и побед, должно закончиться взрывом и освобождением. Две вещи: весеннее полнолуние и повторяющиеся сны, в которых он видел лицо человека со спутанными волосами и кожей цвета серы (хотя кожа Наполеона давно приобрела другой оттенок, но ему постоянно снился молодой Наполеон), — эти две вещи определили направление постоянного вдохновенного усилия его упрямого сердца. Он не оставил этого усилия и после несчастья, случившегося с Хозе. Наоборот, теперь ему уже не мешали два его соратника, он вложил в это усилие всю свою силу и способности. Магид был его открытым противником, но он умер, и казалось, что он побежден. Но Хозе в своей последней дерзновенной попытке не смог справиться с мертвым. Теперь настала очередь Менахема Менделя. Два «царских сына», за окнами, за которыми он некогда в видении следил как «мужик», чтобы они не побили их друг у друга, ушли и оставили поле битвы ему. Теперь уже послание из Люблина не могло помешать ему. У него преданные помощники, этого было довольно. И император второй раз выступил, чтобы окончательно завоевать мир. Ночь Седера была близка.

В противоположность Хозе, Менахем Мендель не искал помощи и не рассылал вестников и гонцов. Раз есть на земле Израиль, все пламенные души в эту ночь должны подняться над собой и соединиться в высоте в едином желании. А больше и не нужно ничего. Не нужно предписаний и приказов. Все нужное проявится само собой.

«Вот кубок спасения для Израиля», — сказал ребе Мендель, подняв первую чашу Седера. И больше об этой ночи нечего сказать.

Песах прошел. После праздника Менахем Мендель казался обессиленным. Когда Нафтоли приехал, он нашел его в таком состоянии упадка, что был потрясен. Мендель становился все слабее и к двадцать третьему дню после Песах стал совсем плох. В это утро он погрузился в микву со священными Словами Единения. Потом он сел в свое кресло, как обычно, принимая хасидов и решая разные дела.

-Горе мне, вся тяжесть мира на мне! — вздохнул он с закрытыми глазами. Не открывая их, он повелел, чтобы после его смерти на его гробнице сделали бы окошко, смотрящее на город.

Нафтоли плакал.

-Ребе, — воскликнул он, — научи меня, как узнать, когда придет Мессия!

Ребе Мендель открыл глаза.

-Зеленые черви с железными хоботками нападут на вас перед Его приходом! — крикнул он.

Больше он ничего не произнес. Всем казалось, что он умирает. Но слезные жалобы хасидов еще держали его душу в телесном плену, и он дышал до следующего утра.

Вскоре после Шавуот Хозе послал в Пшисху за Бунимом, который не был в Люблине с тех пор, как умер Еврей. Буним приехал вместе с гонцом. Когда ребе увидел его, не изменившегося ничуть, разве что появились очки, которые помогали ему видеть, несмотря на катаракту, он отослал всех из комнаты.

-Буним, — сказал он, — что означают слова гимна «Приблизьтесь, женихи! Вожди племен»? Кто эти вожди?

-Страх и любовь, — сказал Буним. — Что такое страх?

-Это когда человек держит в трясущейся руке разум и сердце, и они тоже дрожат, прижавшись друг к другу.

-А что такое любовь?

-Когда рука больше не дрожит и человек протягивает и разум, и сердце к Нему, благословен Он.

-Это так, — сказал Хозе. — Написано: «Они же сказали: «А разве можно поступать с сестрою нашею, как с блудницею!»» А поляки говорят: «Шлюха не сестра». Почему же братья Дины, когда за нее посватался сын иноплеменного вождя, утверждали, что он хочет сделать ее блудницей? Потому что, когда женщина целиком и исключительно преданна своему мужу сердцем и умом, они — одно, но если это не так, то она — блудница. А в притчах Соломона написано: «Скажи Мудрости: « Ты — сестра моя»». Но шлиха — не сестра. Если Мудрость наша — блудница, она не может быть сестрой. Слава Мудрости, которая не блудит!

Помолчав, он сказал:

-В притчах еще написано: «Как в воде лицо — к лицу, так сердце человека — к человеку. Почему написано «в воде», а не «в зеркале»?

-В воде, — ответил Буним, — лицо отражается, только если наклонишься к ней очень близко. Так же и сердце должно приблизиться к сердцу, чтобы увидеть его.

-Это так, — сказал Хозе. — Подойди ко мне, сын мой Буним.

Буним подошел к постели.

-Буним, — сказал Хозе, — почему беда пересилила меня?

-Ребе, — сказал Буним, — позвольте я расскажу историю. Рав Элиезер из Амстердама отправился по морю в Святую Землю. Налетела буря, и корабль уже тонул. Перед рассветом ребе Элиезер велел своим приближенным выйти на палубу и трубить в шофар при появлении первых лучей солнца. Они так и сделали, и буря улеглась. Но не подумайте, что намерением рав Элиезера было спасти корабль. На самом деле он был уверен, что корабль утонет. Он просто желал, чтобы он и его ученики перед смертью выполнили святое предписание — дуть в шофар. Если бы он хотел совершить чудо, то они утонули бы.

Помолчав, Хозе сказал:

-Дай мне руку, сын мой Буним.

Буним взял исхудавшую руку в свою.

-Буним, — сказал Хозе, — я понимаю теперь, что Небесный суд надо мной состоялся. Но разве человек на земле не судит себя каждую ночь? — И, опять помолчав, прошептал: — Знаешь ли ты, Буним, что я любил твоего друга с первого до последнего часа?

-Я знаю, — ответил Буним.

-Но ты полагаешь, что недостаточно?

-Да, ребе, недостаточно.

-Я стараюсь наверстать это теперь, — сказал Хозе. Видишь ли ты особый смысл в том, что я теперь стараюсь исправить упущенное?

-Я верю, — сказал Буним, и его твердая рука, держащая слабую руку учителя, дрогнула, — что это имеет огромное значение.

-Но почему же, — спросил Хозе, — они сначала послали мне врага, которого звали Яаков Ицхак, а мать его звали Матель, в чем тут загадка, что не послали сразу его?

Буним задумался. Потом он сказал нерешительно:

-Написано: « Тайное Господа для тех, кто боится Его». С тем, кто боится Его, Господь сообщается путем Тайны.

-Буним, Буним, — воскликнул Хозе, — может ли это быть, что я больше боялся Его, благословен будь Он, чем любил?

Буним опустил голову... Но тут же поднял ее. И через стекла очков из его почти ослепших глаз сияние хлынуло в глаза Хозе. Он мягко сказал:

-Написано: «Мир создан милостью». То, что здесь названо милостью, «хесед», есть взаимная любовь между Господом и его слугами, хасидами. В каждый миг жизни, до самого последнего, мир может быть заново создан для хасида с помощью милости.

Он замолчал. Ребе прошептал так тихо, что Буним едва расслышал его:

-Этот друг твой, которого звали так же, как и меня, сказал однажды, что милость подшутила надо мной.

Еще час Буним сидел у постели ребе и держал его за руку.

-Теперь, сын мой Буним, — сказал ребе, — иди домой. Ты не должен здесь больше оставаться.

В субботу, после возвращения Бунима домой, читался раздел «Корах». В застольной беседе он сказал о Корахе:

-В каждом поколении возвращается душа Моисея и душа Кораха. Когда душа Кораха добровольно подчинится душе Моисея, она будет спасена.

Вскоре после этого Нафтоли, вернувшийся домой в Ропшицы после смерти Менахема Менделя, поехал в Люблин. Но он так и не явился к Хозе, несмотря на то, что все ученики требовали от него этого. Говорили, что он ждет от ребе приглашения, но его так и не последовало. Другие, напротив, говорили, что во время первого приезда ребе потребовал от него помощи в новой попытке с помощью Каббалы воздействовать на происходящее, но тот решительно отказался участвовать в чем-нибудь подобном. Во всяком случае, было ясно, что еще во время первого приезда, когда Нафтоли просидел около больного двенадцать дней, между ними разверзлась пропасть.

Через три недели после чтения «Корах» наступил черед читать раздел «Пинхас». Ребе приказал Меиру, происходившему из левитского рода, читать Тору, и чтобы он читал не только то, что полагается левитам, но и следующий отрывок, где Иошуа становится преемником Моисея. В тот момент, когда он читал слова Моисея, обращенные к Богу: «Да поставит Господь, Бог духа всякой плоти, над обществом сим человека, который выходил бы пред ними и который входил бы пред ними, который выводил бы их и который приводил бы их, чтобы не осталось общество Господне, как овцы, у которых нет пастыря», — в этот самый момент ребе назначил его своим преемником.

Через двадцать четыре дня после этого наступило Девятое Ава.

Накануне, когда начинается траур, новая сила, казалось, влилась в ребе. Голосом, почти таким же, как в лучшие дни, он сказал верным, сидевшим рядом: «В Талмуде говорится, что князь рабби Иуда[15]отказывался считать Девятое Ава днем скорби, если он приходился на субботу. Но мудрецы с ним не согласились. Он считал, что суббота — день благодати и милости, и в этот день никак нельзя поститься. Но мудрые отказались помогать ему. Что значит, что они отказались помогать ему? Отказывались видеть, отказывались слышать? По недостатку разума или доброй воли? И тогда ребе воскликнул: «Мои намерения не ваши, и Мои пути не ваши, как сказал Господь» Рассказав это, Хозе замолчал и всю ночь не проронил ни слова.

Наутро он попросил Бейлю дать обещание, что она не выйдет замуж за другого. Взамен он обещал ей, что позаботится о том, чтобы на небесах она, когда придет время, жила там, где праматери, хоть у нее и нет детей. Она отказалась дать обещание.

(После смерти ребе ни один из раввинов не осмелился на ней жениться. В конце концов она вышла замуж за какого- то жителя соседнего городка Чехов или Винава, где прежде, еще до Люблина, жил ребе. Хасиды относились к ней так явно неприязненно, что она вскоре перестала вообще выходить из дому. Но, когда однажды Шимон Немец приехал в Люблин — в первый раз после смерти Довида из Лелова, она пришла к нему на постоялый двор. В руках у нее была корзина.

-Что вы хотите от меня, — завопила она, выбрасывая из корзины одежду умершего ребенка. — Что они тычут мне в глаза, что Шендель Фрейде больше не вышла замуж? у нее два сына!

После разговора с Бейлей ребе не проронил ни слова до полудня. Его лицо покрылось огненным румянцем, глаза широко раскрылись, как бы в огромном удивлении, он воскликнул: «Слушай, Израиль!» — и умер.

В этот самый миг Нафтоли, вышедший незадолго до того с постоялого двора и медленно шедший по направлению к Широкой улице, ступил на порог дома. Позднее его спрашивали, как это случилось, что он точно знал время смерти ребе. Он ответил:

-Я сидел около ребе те двенадцать дней, что соответствуют двенадцати коленам и месяцам. На пятый день, который соотносится с месяцем Ав, он сказал мне: «Я не вижу дальше Девятого Ава, только до полудня, не дальше». Я подумал, что он имеет в виду то, что Мессия придет в этот день и в это время. Я не стал возражать ему. Но он догадался, что я не разделяю этого мнения, и больше ничего не говорил. Я сразу понял, что таким образом ему отрылась дата его смерти.

(Кстати, с самого начала, как я познакомился с этой хроникой, в которой такое множество событий, меня потрясло огромное количество дат: даты событий и даты рождений и смертей самых разных людей. Несколько поколений, которые тоже уже прошли земной путь, рассказывали и пересказывали эти истории и сохранили точность временных рамок. Факты и события — плоть и кровь этой хроники. То, что я добавил, можно сравнить с украшениями. Но даты незримо образуют скелет.

Во главе противников хасидского пути в Люблине стоял официальный главный раввин, сверхученый рав Азриэль Гурвиц, прозванный Железная Голова, из-за его острого ума. Конфликт между ним и Хозе тлел уже многие годы, но достиг своего апогея при их случайной встрече. Раввин спросил:

-Как это случилось, что целые толпы стремятся к вам? Я гораздо ученее вас, но меня не осаждают толпы почитателей.

Хозе ответил:

-Я и сам удивляюсь, почему люди ищут меня, чтобы услышать слово Божье, хотя я понимаю свою ничтожность, а не ищут вас, чья ученость может двигать горы. Но все дело в том, что они приходят ко мне, потому что я удивляюсь тому, что они приходят. А к вам они не приходят потому, что вы удивлены, почему они к вам не приходят.

В своем любопытстве Гурвиц дошел до того, что расспрашивал Еврея в последний год его жизни. Когда Хозе умер, его враг сразу позаботился о том, чтобы похоронное братство не дало ему почетного места на кладбище. Когда Нафтоли рассказали об этом, он сказал:

-Уж если я переодевался однажды, чтобы выпить из кубка ребе, то по такому случаю, чтобы он получил почет, которого заслуживает, я сделаю это еще охотнее.

Он оделся в тряпье, связал вместе лопату гробовщика и топор и перекинул их через плечо. Став похожим на наемного рабочего, он отправился в путь. «Так выглядит человек, который идет хоронить ребе», — сказал он сам себе и засмеялся. Сначала он нашел могильщиков. Он дал им столько денег, что они уставились на него в полном недоумении. Он сказал им, что просит только об одном: когда он даст знак, пусть они копают могилу и не останавливаются, пока не закончат. Они клятвенно ему это обещали. Потом он пошел к габаю похоронного братства. Это было в необычно дождливый день посредине лета. Всю ночь и день ливень лил как из ведра, как часто бывает в это время года после коротких гроз. Земля превратилась в грязь. Когда Нафтоли шел к габаю братства, дождь лил вовсю и все небо было укрыто черными тучами. Это было в сумерки, и дорога была едва различима.

-Я пришел к вам, — сказал он, подражая речью и повадками неграмотному рабочему, — чтобы вы показали мне, где копать могилу для вожака хасидов. Эти люди такие нахальные! Они требуют почетного места! Ишь ты! Пусть радуются, что им вообще дают могилу!

Габай пошел искать могильщиков, но они, как и думал Нафтоли, не тратили времени даром, истратили деньги на выпивку и валялись пьяные, их было нелегко растолкать. Когда они пришли к воротам кладбища, уже стемнело. Со слабыми фонарями в руках они пробирались через настоящее болото. Нафтоли и габай шли впереди. Нафтоли ходил кругами среди могил, и габай скоро перестал понимать, где он находится. И при этом Нафтоли все время, размахивая руками, говорил:

-Да не все ли равно где! Какая разница! Где ни копай...

Водя их через кусты в разные стороны, он наконец вывел их к заранее тщательно выбранному месту, которое замороченному хозяину показалось достаточно непрезентабельным.

-Пусть это будет здесь! — воскликнул Нафтоли. — Не все ли равно где!

Измученный и окончательно потерявший соображение старый габай, с бороды, пейсов, бровей и даже ресниц которого ручьем лилась вода, тут же согласился. Нафтоли подмигнул могильщикам и сам начал копать с ними. Они делали это не только потому, что обещали, но и потому, что замерзли, промокли и им хотелось снова поскорей согреться спиртным. 3а это время габай огляделся и понял, что они находятся совершенно в другом месте, чем он предполагал. И что рядом могила знаменитого раввина шестнадцатого века Шалома Шахны. Нафтоли выбрал это место, потому что в трудные времена Хозе велел своим ученикам молиться на могиле человека, который не поехал умирать в Святую 3емлю, а остался здесь, в Люблине, чтобы быть ближе к своим людям. Расстроенный габай ругал Нафтоли и могильщиков, но дело уже было сделано.

-Чем я виноват? — отвечал Нафтоли. — Где вы велели, там и копали. Пусть я неграмотный и темный человек, но я знаю, что нельзя так просто бросить свежевырытую могилу и рыть другую. Но вы пойдите к раввину, если он разрешит, мне что за дело!

Хозяин побежал к Железной Голове, но тот, как ни желал, не мог изменить предписания и традицию и принужден был оставить все как было.

После похорон Нафтоли задумался: как это может быть, что ребе нет, а мир продолжает существовать? С этого времени он так и не смог избавиться от этой мысли.

Многие хасиды обратились к старшему сыну Хозе, Израилю, и просили его занять отцовское место. Он спокойно и решительно отказался. Тогда обратились ко второму сыну, который все время оставался с отцом, и которому тот доверял многое. Но они не смогли добиться желаемого. 3абота о «люблинской школе» легла на Меира, которому ребе незадолго до смерти передал свою мантию. Но Меир жил не в Люблине, а в Апте, городе юности Еврея. Так случилось, что хотя люблинское учение сохранилось, но сама школа умерла вместе с учителем. Когда при ребе Хаиме Йехеле из Могильниц, внуке Магида, упоминали Люблин, он говорил: «Настоящий Люблин так и не увидел дневного света. Ребенка можно убить во чреве матери».

Рассказывают, что после смерти Шимона Немца его дух вселился в одного мальчика, и его привели к ребе Хаиму Йехелю из Могильниц.

-Я не могу тебе помочь, — сказал он опечаленному духу, — прежде, чем ты не попросишь прощения у сыновей святого Еврея.

Диббук, что значит «прилепившийся» — так называют дух, вселившийся в чье-то тело, — отказался это сделать.

-Тогда, о нечистый, — воскликнул ребе, — ты упадешь на дно бездны!

Диббук испугался и уступил. Посланный человек отвел мальчика к Ашеру, сыну Еврея. Только после того, как сын Еврея простил его, ребе смог помочь ему достичь искупления.