Потом младшие, да и некоторые старшие ученики выбежали, взявшись за руки и танцуя, в переулки еврейского города и запели песнь о пророке Илии, который приходит с добрыми вестями и о котором написано, что он придет в великий и страшный день Господень, когда сердца отцов обратятся к сыновьям, а сердца сыновей — к отцам. Мордехай из Стабниц тихо сказал своему брату: «Он и есть Илия». Наконец они остановились перед Еврейскими воротами и закружились в хороводе.

Уже ночью все ученики собрались в доме ребе и там сели с ним за один стал, за «трапезу проводов Царицы» (она еще называлась, как все субботние трапезы, по именам праотцев — трапезой царя Давида, потому что Господь дал знать Давиду, что он умрет в субботу, и тот на исходе каждой субботы устраивал благодарственный пир). Все сидели в тесноте вокруг огромной супницы с борщом, ели его с только что испеченным хлебом и снова и снова наполняли тарелки. В промежутках пели священные и радостные мелодии, которые полагается петь в этот, подобный мосту, час, когда царица суббота отправляется на небеса и когда души праотцов напоследок еще разделяют с нами земную радость. Потому что в этот миг «высшие души» с нами и медлят, прежде чем начать возвратный путь. Все сосредоточивали свои мысли на том, чтобы перенести свет субботы в наступающие будни, даже во время пения запрещено думать о чем-либо, кроме субботы. В это же время разрешалось задать ребе любой вопрос, который придет в голову, — серьезный или шутливый, последние предпочитались. А потом было заведено просить ребе рассказать какую-нибудь историю, в чем он никогда не отказывал.

-Ребе, — кричали ему, — расскажите нам историю о ребе Элимелехе и царе Давиде!

-Я вам ее уже много раз рассказывал, — возразил он. — Но сегодня, — отвечали они, — среди нас есть новенькие.

-Ну, тогда, так и быть, расскажу еще раз.

Ребе Элимелех не очень уважал Давидову трапезу и, только для того чтобы худо-бедно исполнить обычай, садился за стол и ел хлеб, запивая несладким чаем. И вот однажды пришел к нему в пятницу вечером какой-то крестьянин с ведром, в котором плескалась живая рыба, и предложил ее купить. Говор у него был, как у польских крестьян. Ребе отослал его к жене. А та сказала, что у нее есть все необходимое для субботы и что рыбы ей не надо. Но человек этот не успокоился, а пошел опять к ребе. Что-то было в нем такое, что заставило ребе призадуматься и опять послать его к жене с наказом, чтобы она непременно у него что-нибудь купила. Но та упорствовала. В третий раз появился торговец у ребе, достал рыбу из ведра и швырнул ее, еще трепещущую, на пол, закричав: «Вы хорошо сделаете, если приготовите этих рыб для проводов Царицы!» Тогда ребе Элимелех поднял брови (а у него были густые, нависающие над глазами брови, и он их приподнимал, когда хотел что-нибудь получше рассмотреть), посмотрел в глаза этому пришельцу и медленно сказал: «У меня нету уже сил, чтобы как должно устроить вашу трапезу, но я накажу своим детям это делать». С тех пор сыновья ребе Элимелеха едят рыбу и в прощальную трапезу.

-Но почему, — спросил кто-то, — ему была так важна эта трапеза?

-Потому, — отвечал ребе, — что мы едим ее как благодарственную жертву, — за то, что еще живы. И еще в честь того, что наша жизнь — это мост между Давидом, которого называли помазанником Божьим, и Мессией, тоже помазанником и сыном Давида.

-Вот что я хотел бы узнать, — сказал Нафтоли, — считается, что косточка Луз (она называется еще костью жизни), когда Адам вкусил от плода древа, не принимала в этом участия, потому что это случилось в пятницу, а она наслаждается вкусом еды только на исходе субботы. Говорят, что одним из смыслов четвертой трапезы как раз и является питание этой кости. Сегодняшний борщ был хорош. Но неужели мы ничего лучшего не можем сделать для этой благородной кости, созданной из небесной субстанции?

-Ты сам можешь ответить на этот вопрос, — сказал ребе, — если вспомнишь, что еще рассказывают об этой кости.

-Все знают, — сказал Нафтоли, — что, когда человек умирает, эта кость остается неповрежденной, ни молот не может ее разбить, ни жернова размолоть, огонь не сожжет, и поэтому при Воскресении новое тело будет построено вокруг этой кости. Но это не ответ на мой вопрос.

Ребе улыбнулся. Эта улыбка тронула сердце молодого Яакова Ицхака больше всего, что ребе сказал или сделал.

-Разве могла бы, — сказал ребе, — эта косточка быть такой стойкой, если бы для нее так уж важно было бы получать удовольствие?

-Я бы хотел узнать, — продолжал Нафтоли, — и это касается птицы Феникс. Когда Ева предложила и Фениксу вкусить от плода, он единственный из всех животных отказался, потому что ничего никогда не вкушает от одной субботы до другой. По этой причине только над ним, в противоположность всем остальным существам, не тяготеет неизбежная смерть. Я бы хотел знать, что побуждало его поститься целую неделю.

Улыбка ребе была такой проникновенной, что задела самую глубину сердца Яакова Ицхака.

-Может быть, — сказал ребе, — он и не думал о посте, а просто ему не хотелось есть в этот промежуток времени.

-Поститься и не есть, — заметил Нафтоли, — это одно и то же. Я бы хотел знать все-таки — почему?

-Опять ты должен припомнить, — сказал ребе, — что ты о нем еще знаешь.

-Я знаю то, что знает каждый школяр, — сказал Нафтоли, — что он живет целую тысячу лет. Потом его тело засыхает, крылья отпадают, но из остатка размеров с яйцо все его члены обновляются, и он живет снова. Ну и что из того?

-Очевидно, — ответил ребе, — что Феникс думает о себе и вспоминает о необходимости питать свое тело только раз в неделю, и проходит целая тысяча лет, пока он снова не задумается о себе всерьез, и вот от этого он засыхает. И все начинается снова.

Тут вмешался Меир и задал вопрос:

-Перед третьей трапезой, трапезой Иакова, мы говорим, что благодаря заслугам Иакова будем спасены от войн Гога и Магога. Почему именно благодаря его заслугам?

-То, что мы, — ответил ребе и больше уже не улыбался, — именно Иакова призываем против Гога, причина этому лежит в его истории. Он выдержал схватку с Божественным ангелом, после этого он легко мог справиться с Исавом. Тот, кто охромел оттого, что небесная рука коснулась жилы бедра его, может противостоять любой земной силе. А наша субботняя радость о Боге разве означает иное, нежели то, что мы можем к нашему страху перед Богом добавить нашу любовь? Хромыми, но неуязвимыми выйдем мы из его рук.

Яаков Ицхак не мог дольше сдерживаться.

-Ребе, — сказал он сдавленным голосом, — что означает этот Гог? Он может существовать во внешнем мире только потому, что он живет в нас, внутри, — он показал себе на грудь. — Тьма, которая породила его, питалась мраком наших коварных и слабых сердец. Наше предательство Бога возвысило Гога. Ни в душе, ни в людях нет больше силы света.

-Вот наглость! — взорвался Шимон, который начал ворчать уже при первых же словах Еврея. — Он оскорбляет ребе!

Одним движением руки ребе утихомирил всех.

-Ты слишком страдаешь, Яаков Ицхак, — сказал он. — Человек не должен позволять себе так страдать.

- Что я значу, ребе! — пробормотал Еврей.

Ребе крепко сжал его правую руку.

-Завтра днем мы поговорим о тебе, — сказал он.