Ребе больше любил беседовать с Бунимом, своим редким гостем, даже больше, чем с Нафтоли. Нафтоли рассказывал новости о мире — Буним сам приносил с собой мир. С ним было бессмысленно разговаривать о политических событиях. Он сразу переводил этот разговор на другой уровень. Он как будто стирал краску и позолоту с этого простого и грубого мира и обнажал его деревянную основу. Но когда разговор заходил просто о жизни, он был неистощим, рассказывая истории, легенды, вспоминая похожие случаи. Много позже, уже в старости, он говорил, что хотел написать книгу под названием «Человек», в которой был бы отражен весь человек, но потом решил, что лучше этого не делать. Тому, кто с ним разговаривал, казалось, что слышал, как он читает ее вслух.

В этот раз у ребе на уме было что-то особенное, о чем он хотел поговорить с Бунимом. Он вышел из дверей и увидел того гуляющим под вязами и курящим свою длинную трубку из верескового дерева. Он не стал его звать, а, что было крайне необычным, просто неслыханным, присоединился к своему ученику и тоже стал ходить взад и вперед под вязами с маленькой ленковой трубкой в зубах, которую предпочитал курить на открытом воздухе. Вязы были старые и кривые, но сейчас, в июне, они были покрыты шапками прекрасной листвы.

-Буним, — спросил ребе, — ты помнишь, как ты в первый раз приехал ко мне?

-Как же мне не помнить? — ответил Буним. — Это было вскоре после того, как вы здесь поселились. Я приехал с ребе Довидом, несколько дней я видел вас только издалека и слышал, как вы говорили о Торе. Я не понял ваших слов, но понял другое: будущий мир здесь, в этом месте, у этого ребе. После застольной молитвы вы положили мне руки на плечи и сказали: «Держись за меня, будь рядом, тогда Шехина будет пребывать в тебе, а люди будут искать тебя, чтобы услышать, что ты откроешь им».

-Ты мне тогда ничего не ответил, — сказал Хозе.

-Что я мог тогда ответить? — сказал Буним. — Я был совсем другим тогда. Я был недостойным сосудом для Шехины, и я совсем не желал, чтобы люди приходили ко мне.

-Поэтому ты и вернулся?

-Да, помнится, это было сразу после Рош Ашана и Судного дня. Тогда я получил от вас то, чего искал, а не то, что вы считали нужным мне дать.

-Чего же ты искал?

-Я хотел узнать пределы души.

-Как же получилось, что ты вернулся? Ты ведь не собирался?

-Нет.

-Я тогда в Рош Ашана объявил, что все, кто хотят трубить в шофар, должны сказать мне об этом.

-Я не умел трубить в шофар, но объявился.

-Ты помнишь, что я сказал тогда?

-Вы сказали, что трубить в шофар — это не труд, не умение, а мудрость. Поэтому мудрый реб Буним годится для этого.

-А дальше?

-Вы отвели меня к себе и научили правильной концентрации, как собрать всю душу и направить ее ввысь, перед тем как протрубить в шофар. Потом мы пошли в синагогу и вы сказали: «Возьми рог и сосредоточь душу». Но я отказывался трубить, говорил, что не умею. «С чего ты это взял?» — спросили вы.

-Что же ты мне ответил?

- Я сказал: «Моисей, прежде чем нести народу откровение, даже тогда, когда узнал имя Бога, утверждал, что не имеет дара речи ».

- Разве это был ответ на мой вопрос?

-Нет.

-Тогда ответь сейчас.

-Ответ такой же, как раньше. Я хотел узнать, как высоко простирается душа.

-И ты это узнал?

-Да.

-А теперь ты все еще стремишься к знанию?

-Теперь нет, но в молодости, когда я учился у венгерских хасидов, я хотел узнать все, что только можно узнать в этом мире.

-Все?

-Все, что я могу вместить. А сколько он может вместить, человек узнает только из опыта.

-И я для тебя — часть мира?

-Да, ребе. Здесь — центр мира, его срединная часть.

Ребе молчал, покуривая. Потом сказал:

-А помнишь, что было накануне Судного дня?

-Вы позвали меня и спросили совета, что делать с вашей старой, поеденной молью, меховой шляпой. Вы сказали, что моль распространяется все больше. Тогда я посоветовал вам вычесать зараженные насекомыми части. Вы ответили поговоркой: « Тот, кто может прочесть чужое письмо, может его и доставить». Тогда я сам вычесал вашу шляпу.

-А ты понял смысл всего этого?

-Конечно. Я понял, что, снедаемая постоянной жаждой познать природу души, моя собственная оказалась в опасности и могла погибнуть, как ваша шляпа. Моя душа была подпорчена стремлением изучать людей, а не просто сочувствовать им и ощущать себя близким им. Я понял, что должен исправить этот недостаток, иначе моя душа погибнет. И не давать этому ощущению возникнуть снова. Я должен быть простым с людьми, а не рассматривать их как объект изучения. С тех пор я переменился. Не тогда я стал вашим учеником, когда мы изучали какой-то отрывок, а тогда, когда вычесал вашу шляпу.

-А ты считаешь себя моим учеником, Буним?

-Да, я ваш ученик и всегда им буду.

-Но после этого ты снова уехал.

-Я вернулся только через год после праздника Песах.

-И когда ты вернулся, я спросил: «Ну как ты, Буним?»

-Я мог ответить только, что мне очень горько. Сердце мое стало горьким. И вы сказали: «Значит, ты на правильном пути, ибо сказано: «Сердца сокрушенного и смиренного Бог не уничижит» ».

-И это так и было, тебе стало легче?

-Да.

-А чем ты занят теперь?

-Теперь я смешиваю вещества для лекарств и слежу, чтобы мысли мои оставались чистыми и несмешанными.

-А какова твоя цель?

-Быть рядом с теми, кто нуждается во мне. Вы учили меня, ребе, быть там, где ты нужен, и таким, каким нужен.

-Ты нужен нам здесь, Буним.

-Я имею в виду, нужно быть готовым помочь другому в достижении его цели.

-Ты нужен нам, Буним, для нашей цели.

-Ребе, — сказал Буним, — мои легкие и мой рот не научились лучше трубить в шофар.

Говоря это, Буним прислонился к вязу и вспомнил, как они сидели здесь с Евреем четыре дня назад.

Сейчас небо было ясное и все усеяно звездами, луна была в, половине. Бессознательно Буним поднял лицо к небесным огням и так же бессознательно, опуская глаза, посмотрел в ставшее смертельно бледным лицо ребе — с него сошла вся краска. Никто ни прежде, ни потом не видел такой перемены во внешности люблинского Хозе.

Ребе постучал о дерево, вытряхивая пепел из трубки.