Циля, жена ребе, лежала при смерти.

Много дней все думали, что это может случиться в любой момент, так хрупка она была, так тиха. Но когда это случилось, никто не мог поверить в реальность происходящего, это казалось непостижимым. Все в доме ходили с напряженными лицами, будто стараясь разгадать тайну, повисшую в воздухе, а когда встречались, поднимали друг на друга растерянные глаза. Лицо ребе странно исказилось, как всегда, когда дело касалось непостижимого.

Среди хасидов преобладали два мнения. Одни говорили, что ребе давно предвидел дату ее смерти и даже написал об этом в записке, как он обычно делал, предсказывая будущие события. Говорили, что после его смерти предсказание нашли в его бумагах. Другие говорили, что это правда, но предсказанное время еще не наступило, и это означает, что жена ребе выживет или что вмешалась злая сила, которая ускорила ее кончину.

А Циля лежала в это время на смертном одре, чуждая уже всему, что происходило в этом мире, и изредка что-то невнятно бормотала. Только ее сын Израиль, который, как обычно, стоял у окна, понимал, что ее бормотание уже не принадлежит этому времени, что она живет сейчас в своем детстве и юности и говорит с теми, кого уже нет. Она села на кровати и стала двигать руками по затылку, как бы гладя длинные волосы, которые были у нее до свадьбы и которые, по обычаю, перед свадьбой подстригают. Потом она опять легла и вытянулась. Потом жалобным, изменившимся голосом она опять заговорила связно. И опять никто, кроме Израиля, не понял, что она вспоминает свою свадьбу, каждую мелочь. Она шевелила ногами, будто шла. Потом остановилась. Сейчас, подумал Израиль, она вступит в дом мужа. Она вытянула вперед руку, будто прикасаясь к чему-то. Но тут же с криком ее отдернула.

-Она раскаленная, — воскликнула она, — она горит. — Закричав, она подняла голову, но тут же снова уронила ее на подушку.

-Это конец, — сказал Израиль себе. — Конец должен быть таким.

Ребе отказался принимать соболезнования. Кивком головы он прогонял всех, кто пытался утешить его. Никто уже и не пытался. В это время в Люблине случилось быть его старому другу. Он пришел к ребе и спросил, почему он не принимает утешений.

-Как я могу быть утешен, — сказал ребе, — если в Талмуде сказано, что тот, кто теряет свою первую жену, приравнен к тому, кто жил во время разрушения Храма.

-Однажды, — ответил друг, — я слышал иное толкование этого места из ваших уст: «Всякий, при чьей жизни Храм не отстроится, приравнен к тому, при чьей жизни он был разрушен». И дальше вы еще говорили: «Даже в те дни гнев Божий, направленный против людей, удовольствовался разрушением Святилища из дерева и железа, так же божественный гнев успокаивается, когда человек так сильно страдает оттого, что Храм не отстроен при его жизни, будто он живет в дни разрушения». Теперь вы — верный пастырь всего Израиля. И вот, страдая, вы понесли кару, которая могла бы излиться на народ. Вы смягчили силу Божьего суда.

-Ты утешил меня, — сказал ребе.

Среди тех, кто приезжал в эти дни в Люблин, чтобы сказать слова соболезнования, был и Еврей. С тех пор как он встал во главе своей школы, он стал чаще приезжать к ребе, чем прежде. Чтобы понятней стало, как произошла их встреча, надо кое-что добавить. С того случая, когда Айзик отведал селедки, распространился слух, что Еврей обладает дурным глазом. Более того, когда неизвестный меламед разоблачил Иекутиля и после этого снова растворился в прежней безвестности, пошли слухи, что это Еврей силой все той же черной магии посадил его за шкаф. Но раз он обладал такой магической силой, как и от кого он научился ей? И на это у них был ответ.

Вы должны знать, что среди учеников Хозе был один, по имени Итамар, отличавшийся необыкновенной добротой. В молодые годы он был знаменитым купцом и разбогател. Но так как он раздавал почти все бедным, его богатство скоро пошло на убыль. Тогда он продал все, чтобы на вырученные деньги помогать бедным справлять субботу. Вот этому человеку ребе однажды доверил секрет, как побеждать всех врагов. Но Итамар по своей чрезмерной доброте поделился им с Евреем. И вот как последний воспользовался этой тайной.

Нужно еще присовокупить, что ребе, как известно из достоверных свидетельств, крепко верил в силу дурного глаза, причем им, по его убеждению, могли обладать не только люди, но и ангелы. Поэтому во время трапез, где предполагалась возможность сглаза, он приказывал кому-нибудь шепотом произносить заклинание против злых духов. Это объясняет, почему он всегда был склонен верить россказням о магических способностях Еврея. Многим будет, конечно, непонятно, как человек такого могучего ума мог верить в подобные вещи, но мое дело не разъяснять, а рассказывать.

И вот когда Еврей пришел к ребе во время семидневного траура, чтобы сказать ему слова утешения, ребе вдруг сказал:

-Она говорила против тебя.

-Да, я знаю кое-что об этом.

- Что же ты сделал, когда узнал о ее болезни?

- Ничего.

-А все-таки?

- Я читал псалмы.

-И это ты называешь «ничего»?

- А что я должен был делать?

- Ты злился на нее, — сказал ребе, — из-за этого может приподняться ее сосуд на весах.

-Разве я способен на такое? — спросил Еврей.

Ребе взглянул в его глаза пронизывающим испытующим взглядом, более острым, чем тогда, когда он приказал ему уйти. Посмотрел в глаза, а потом в сердце и, отвернувшись и слегка наклонив голову, пробормотал в бороду: «Поистине в его сердце злоба не живет».

Вскоре после этого ребе написал своему близкому другу, влиятельному человеку из Лемберга, который никогда не предпринимал ничего, не посоветовавшись с ребе. Ребе сообщал ему, что намерен жениться на его сестре, девушке, по имени Бейля. Вскоре он послал ропшницкого Нафтоли и Шимона Немца в Броды, где Бейля жила с двумя сестрами и братом. Он приказал им, как только они войдут в дом, сразу пройти в кухню. Там они найдут трех девушек. Они должны просить ту, которая будет стоять в середине, стать его женой, потому что такова воля Божья. Так и произошло.

С этой помолвкой связан анекдот, на котором, по моему мнению, стоит печать измышления противников хасидизма. Достаточно странно, что он сохранен в хасидских документах как рассказ, заслуживающий доверия. Поэтому я с некоторой долей осторожности передам его здесь. Упомянутая девушка была крепкого здоровья и под стать ребе, хоть и не первой уже молодости. Муж ее сестры всем искателям ее руки, даже выгодным женихам, отказывал по совету ребе, который всякий раз говорил, что этот человек не для нее. В последний раз, когда предложение сделал очень богатый и красивый жених, девушка выразила некоторое недовольство, но ребе сказал, что она предназначена более великому человеку. Это случилось незадолго до смерти Цили.

Во время помолвки ребе однажды донесли, что видели Бейлю в Лемберге, одетую не по-нашему, а по западной моде, и в очень веселой компании. Ребе подошел к окну, протер его в середине и некоторое время вглядывался вдаль. Он подробно описал наряд девушки в этот миг и заметил: «В этом я ничего не понимаю».

Когда Бейля впервые переступила порог дома на Широкой улице и притронулась к ручке двери, она вдруг отдернула руку и стала трясти пальцами. «Дверная ручка раскалена», — жаловалась она. Кто-то другой открыл перед ней двери.

Позже она обсуждала этот случай с Рохеле, которая хоть и вышла замуж, но продолжала вести хозяйство в доме и вводила новую жену в курс всех дел. Обе согласились, что здесь имело место колдовство и что оно исходило от подозрительного человека из Пшисхи, который был среди гостей на свадьбе. Он был известен как Еврей, потому что у них с ребе были одинаковые имена и к нему нельзя было обращаться по имени, чтобы не называть его так же.

Бейля выслушала это, ее полуоткрытые губы злобно искривились, но по лицу пробежала легкая тень удовлетворенного тщеславия.

С этого времени обвинения в адрес Еврея усилились. Бейля умела выслушивать нужных людей и передавать полученные сведения в нужном свете и соответствующем тоне.