Пшисха на вид ничем не отличается от бесчисленных польско-еврейских местечек, где поляков, конечно, гораздо больше, но кажется, что наоборот. На улицах чаще попадаются евреи, они деятельнее и шумнее. Впрочем, в Пшисхе их было и впрямь немало, особенно в пятницу, когда за несколько часов городишко полностью преображался.

На главной улице (она называлась Радомская, потому что если по ней идти, а потом выйти из города и продолжать путь в этом же направлении, то придешь в город Радом), на этой улице была аптека. Посетитель входил, наклоняясь, под низкий свод и видел впереди еще один свод, ведущий еще ниже и как будто повторяющий первый. Среди довольно убогой обстановки выделялись два сияющих старинных сосуда. Поперек комнаты стоял прилавок, на нем, помимо весов, теснились банки с лекарствами, бутылки с разноцветными жидкостями, надо всем царил запах сливовой водки и вишневки. Завсегдатаи наслаждались ими в сторонке, за двумя маленькими столиками. Они пили за здоровье хозяина, болтали с ним, а когда посетителей было немного, играли с ним в шахматы.

В эту пятницу крестьянка ожидала у прилавка, пока Буним приготовит по рецепту лекарство. Он был в прекрасных отношениях с местными крестьянами, они часто советовались с ним по самым разным вопросам, не имеющим отношения к лекарствам. ( «Он знает», — говорили они уважительно.) Буним расспрашивал женщину о здоровье ее младших детей, правой рукой приготовляя лекарство, а левой перебирая струны гитары, лежавшей рядом. Вдруг дверь отворилась, и вошел какой-то хасид. Он посмотрел на Бунима удивленно и неодобрительно. Наконец он выразил свои чувства следующим образом: «Буним, — сказал он, — вы неправильно себя ведете». — «Реб Йошке, — ответил Буним, — вы самый глупый из всех хасидов!»

Тот вышел, унося озлобление в душе, но потом рассказывал, что в следующую ночь ему явился во сне его дедушка, который дал ему пощечину и сказал: «Отстань от него, не тебе судить его, своим сиянием он освещает многие залы здесь в небесах».

Вскоре после этого Буним сел играть в шахматы с одним пользующимся плохой репутацией ростовщиком. Буним час-то играл в шахматы с сомнительными людьми. Сам он делал ходы со смиренной сосредоточенностью. При этом он бормотал или приговаривал что-то вроде: «Хорошо подумай ты, чтобы не было беды». Эти приговорки, казалось, относились только к игре, но противники невольно задумывались над ними. Они чувствовали, что речь идет об их жизни. Они сопротивлялись, боролись, но потом все-таки раскаяние поселялось в их сердцах. И в этот раз все вышло чудесным образом. Буним сделал неверный ход, противник воспользовался этим и загнал его в тупик. Буним попросил разрешения переходить, соперник позволил ему это. Вскоре это повторилось, однако на этот раз соперник возмутился и сказал: «Один раз я разрешил переходить, и хватит».- « Горе человеку, — воскликнул аптекарь, — если никакая просьба уже не помогает ему вернуться!» Молча ростовщик смотрел на Бунима, но не было сомнения, что легкий огонек загорелся в пепле его души. Буним встал, подошел к прилавку и побренчал немного на гитаре. В этот момент дверь отворилась, вошел мальчик, который передал просьбу Еврея немедленно прийти к нему. Буним уже привык к таким вызовам. Когда к ребе приходил кто-нибудь, нуждавшийся в исцелении души, которая была запущена (то, что Буним называл «трудный случай»), он обычно кричал: «Позовите сюда аптекаря, пусть поможет!» Неправда, что ребе принимал записки и деньги, но и в помощи никому не отказывал. В этот раз, кажется, случай был особенно трудным. Буним позвал свою жену Ривку заменить его. Она улыбнулась, как делала всегда, когда смотрела на него. Казалось, она всегда радовалась, глядя на него, и не уставала им восхищаться. Он тоже улыбнулся в ответ. Ему нравилось веселить ее, он тоже восхищался ею. Он попросил жену встать вместо него за прилавок и ушел.

Еще в одном из переулков, прилегающих к дому Еврея, он увидел большую толпу, состоявшую из хромых, расслабленных, их родственников и помощников. Все они страшно кричали и жестикулировали, требуя впустить их в дом. Бунима увидели из окна и открыли ему дверь, но тех, кто попытался втиснуться за ним, вытолкнули на улицу. Дверь тут же закрыли на засов.

Еврей встретил Бунима в сенях.

-Посоветуйте, что мне делать, реб Буним, — сказал он. — Случилось нечто, само по себе хорошее, но оно может иметь дурные последствия. Как вы знаете, я уезжал на родину навестить родителей. Я задержался и должен был встретить субботу в дороге, на постоялом дворе. Уезжая, я хотел расплатиться с хозяином, но он не взял денег. Он сказал, что ему нравится, как я молюсь, что он понял, почему я молюсь только тогда, когда мое сердце готово к этому, что он человек простой и не смеет так молиться, но рад, что есть на земле кто-то, кто молится так. Поэтому ему противна даже мысль взять деньги за то немногое, что он смог для меня сделать, и что, если я буду настаивать, это оскорбит его. Тогда я спросил его, не могу ли я как-нибудь иначе отплатить ему за доброту. «Лучшее, что может сделать добрый гость, — ответил он, — это благословить хозяина дома». Жена, дети и слуги собрались вокруг него, я благословил их всех, сел в коляску и просил кучера поторопиться. Но тут он крикнул: «Ребе забыл попрощаться с нашей дочерью и благословить ее». — «Я не знал, что у тебя есть еще дочь, — сказал я слегка раздраженно, — почему ее нет здесь? Пусть она сию же минуту выйдет». И тут она действительно вышла, еле волоча ноги, подошла прямо ко мне и склонила голову для благословения. Все закричали и зарыдали, потому что случилось чудо. Одиннадцать лет эта девушка лежала парализованная, не в силах даже повернуться с боку на бок. Пока они охали и ахали вокруг нее, я вскочил в коляску и уехал. Думал, слухи об этом не донесутся сюда. Но они все же каким-то образом распространились, люди узнали о якобы сотворенном чуде, и вот все больные и калеки со всех окрестностей приходят ко мне, требуя, чтобы я исцелил и их. Что мне делать, реб Буним?

Буним задумался. Никогда он не видел своего учителя в такой растерянности.

-Выйдите к ним и скажите им правду, ребе, — ответил он.

-Правду? — спросил Еврей с сомнением. — Как смогут они ее понять?

-А вы скажите им так, чтобы они поняли.

Он открыл дверь, и они оба вышли. На улице за это время произошли некоторые изменения. К прежним страдальцам добавилась новая группа поляков, товарищей по несчастью. Они стояли несколько в стороне.

-Их я беру на себя, — сказал Буним.

Он быстро подошел к христианам. На чистом, без акцента, польском (он вообще знал много языков) Буним стал уверять их, что этот человек не чудотворец. Он просто один раз невольно послужил орудием Божьим, потому что Бог желал исцеления той девице, но...

Тут слушатели прервали его, не враждебно, но мягко упрекая его.

-Почтенный ребе просто не хочет исцелять нас, — жаловались они.

Тут зашумела и еврейская толпа, вплетая в медленное гудение рассудительной крестьянской речи резкую мелодию плача и жалобы изгнанного народа. Несчастья смертного, его боль, его беспомощность, напрасные надежды — все, что не поддается выражению, все же звучало в их безнадежных криках. Это поразило Еврея. Он преобразился, как будто на него пало сияющее облако любви.

-Братья, братья, — вскричал он, — вы страдаете, как страдают все смертные, и Шехина страдает вместе с вами вашим страданием. Она болеет вашими болезнями, с вами она парализована, жалуется вашей жалобой. Я не знаю, почему вы обречены страдать. Я не знаю, как исцелить вас, я только знаю, что искупление придет. Шехина искупит ваше страдание. Когда это случится, человек перестанет страдать и всякому горю придет конец. Бог, Бог страдания благословит вас. И я благословляю вас Его именем. Во имя единства Пресвятого и Шехины Его.

С этими словами он поднял руки и над евреями, и над поляками. Вместе они склонили голову под благословение.

Евреи поняли его речь не лучше, чем поляки. Но и те, и другие почувствовали истинность и искренность его слов. Медленно, но без тени недовольства, не ропща, люди стали расходиться. Тут только Еврей оглянулся, ища Бунима, но его не было сзади. Он стоял перед ним в нескольких шагах, склонив голову, Он вместе со страдающими и больными принял благословение ребе.