На следующий день Ишайя пришел к ребе и попросил разрешения уехать. Уже давно его звали в его общину в родном городе Еврея, — он возглавлял там раньше раввинский суд и синагогу. Он, однако, отказывался. Но вот теперь он чувствует, что пришло время. Он сказал на прощание, что семь месяцев пребывания здесь дали ему больше для понимания сущности веры, чем вся предыдущая жизнь, и просил разрешения вернуться к Новому году.

Ишайя был несколькими годами старше Еврея. Он пришел в его город, когда Еврей был еще ребенком. Но, несмотря на разницу в возрасте, они быстро подружились, вместе учились и редко расставались. «Никто не может так учиться, как мы с тобой», — сказал однажды младший, когда они независимо друг от друга растолковали одно доселе темное место Писания. У Ишайи было аскетическое лицо, хотя он был далек от аскетизма. Он был очень скромен и молчалив. Но когда его спрашивали о чем-то, он все знал лучше других. «Мой книжный шкаф» — называл его ребе, который был недоволен его решением уехать.

Позже два друга сидели на скамейке перед гостиницей.

-И все же, несмотря ни на что, лучше бы ты остался, — сказал Еврей.

-Лучше бы нам уехать вместе, — сказал Ишайя.

-Я должен остаться, — сказал Еврей.

-Ты заметил, что все только и ждали, что он поддастся?

-Не все, — заметил Еврей.

-Те, кто и не ждал, вели себя так, будто ждут, — сказал Ишайя.

-Мы должны смотреть на самого человека, а не на его отражение в чужих глазах.

-С такими людьми, как этот, — сказал Ишайя, — важнее даже их отражение, чем они сами.

-Другие безгранично верят ребе, — сказал Еврей.

-Легче жить, когда безгранично веришь в человека.

-А разве не надо верить в человека? — спросил Еврей. — Надо, но не беспредельно.

-Я боюсь, — заметил Ишайя, — что скоро и в меня поверят.

-А я боюсь оказаться недостойным, чтобы в меня поверили.

Молчание воцарилось опять. Первым заговорил Ишайя:

-Не стоит и говорить, что я и сам отношусь к нему так же. Он — могучая личность, и я не мечтал бы о большем, чем называться «одним из учеников великого Хозе из Люблина». Но жить здесь, понимаешь, Яаков Ицхак, жить я здесь не могу и не хотел бы мочь. Знаешь ли ты, Яаков Ицхак, чем здесь пахнет?

-Я понимаю, о чем ты говоришь.

-Ну?

-Ты имеешь в виду, что здесь стремятся на что-то повлиять.

-Да, это так.

-А разве человек не должен стремиться к этому, Ишайя?

-Ты же понимаешь, что я хочу сказать на самом деле.

Конечно, раз Господь бросил нас пресмыкаться здесь, мы должны стараться сделать жизнь лучше, а если получится — то и душу. И для этого некоторым даны тайные и скрытые силы. Но когда червяк встает на хвост и делает Величественные жесты, заклиная небо, как будто от него зависит спасение мира...

-А может быть, и вправду спасение мира зависит от нас, Ишайя?

-От нас?

-Не заклинаниями, конечно, ими мы можем воздействовать только на самих себя. И когда мы стремимся спасти мир, мы терпим поражение. Когда мы хотим силой добиться чего-то, у нас не получается ничего. Но если мы не хотим что-либо изменить, вот тут мы и оказываемся способными к этому.

-Да, это мне понятно.

-Мы здесь, мы присутствуем здесь, Ишайя, мы созданы не напрасно. Да, мы слабые созданья, беспомощнее многих, но не напрасно мы слеплены из праха. Когда мы думаем о руке Творца, которая лепила нас, можем ли мы думать, что это было напрасно! На нас следы его пальцев. И что гораздо важнее — Он вдохнул в нас свое дыхание. Благодаря его дыханию в нас жива душа. И как прекрасно, как чудесно сознавать, что все ничтожно перед Его взором, но мы можем и обязаны, нам разрешено мыслить о Нем, исходя из нашего вида и образа, поскольку мы созданы по Его образу. Его дыхание! Его вид! Его взор! Ишайя ответил не сразу.

-Мне нравится твое воодушевление, Яаков Ицхак, и я боюсь его. Я помню, как ребенком еще ты молился так истово, что падал без сознания. Из экстаза возникает только умирание, повторяющееся умирание, а не жизнь. И потому я хочу, прежде чем уеду, сказать тебе еще кое-что. Очень часто и сейчас, и еще в детстве, ты ждал, когда на тебя найдет исступление, чтобы молиться. Это неправильно. Мы не можем молиться, слушая только, что нам подсказывает сердце. Мы входим в намоленный дом молитвы, построенный нашими отцами. Тут не «я» и «ты», но молящийся народ, к которому принадлежим и я, и ты. Что у тебя в сердце, ты можешь излить Создателю утром, когда ты просыпаешься, или во время одинокой прогулки за городом. Но предустановленный порядок означает для нас и пространство, и время, которые мы должны соблюдать.

-И ты упрекаешь меня, Ишайя? — грустно спросил Еврей. — Ты сказал правду, но это только часть правды. И ты это знаешь сам. То, что строили сотни поколений, Одно может исказить. Но как я могу присоединиться к общей молитве, если я слышу в общем шуме молитвы чужие ноты, если я слышу, как некто Шимон думает при этом об урожае, а некто Рувен — выберут ли его в совет? Святой Баал-Шем-Тов своим пламенным учением утвердил необходимость правильного намерения души и тем обновил все учение. Магид из Межерича углубил само учение, но не укрепил сообщество. Наш ребе Элимелех бросил свою душу в духовный огонь, и вышло так, что вся молитва исходила только от его силы. Здесь, в Люблине, молитва сообщества становится пламенной, когда присутствует ребе. Когда его нет, то нет ни единого живого слова. А живое слово должно быть, оно нуждается в нас. Да, есть назначенные времена и сроки. Но тот, кто пренебрегает ими, делает это не для того, чтобы облегчить себе жизнь. Он медлит и ждет, пока снизойдет дух, чтобы предстоять за всех. И тогда он молится не как отдельная душа перед своим Творцом, а как Израиль перед Богом Израиля.

-Это путь, по которому нельзя идти за тобой, — сказал Ишайя все так же печально: — Когда у тебя будут ученики (а у тебя будет много сильных учеников), они все будут разными, и это опровергнет твой взгляд на молитву. Он станет прямо противоположным. Это нельзя передать другим.

-Может быть, так и будет, Ишайя, как ты говоришь, — сказал Еврей. — Но мы не должны бояться. Бог идет к победе через наши поражения.

Они расстались по-прежнему по-братски, но тень печали омрачила их прощание.