Поздним вечером следующего дня молодой Яаков Ицхак и Буним, бродя вдоль мягко освещенных молодым месяцем пригородных ржаных полей, пришли, наконец, к древней липе, которую Еврей охотно избирал целью ночных и утренних прогулок. Они сидели под деревом, вдыхая его благоухание, и смотрели на звезды.

-Вот основание моей веры, — сказал Буним, — Тора говорит: «Когда взираю я на небеса — дело перстов твоих».

-Это хорошее основание, — ответил Еврей, — но нам, народу Израильскому, ближе слова откровения: «Я — Господь Бог твой, который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства».

-Часто спрашивают, — сказал Буним, — почему Десять заповедей начинаются этими словами: «Я — Господь Бог твой, создавший небо и землю».

-Потому, — ответил Еврей, — что если бы это было иначе, то человек, без сомнения, подумал бы: да, есть в вышних Бог, но какое ему дело до моей ничтожной жизни? Ему нет дела до меня, и я не буду беспокоить его. Вот почему Бог выкрикнул человеку: «Я тот, кто вытащил тебя из грязи; обратись ко мне — и я помогу тебе во всех бедах».

-Да, это правда, — ответил Буним, — но разве не бывает так, что Бог позволяет человеку увязнуть в грехах и несчастьях и ничего не делает, чтобы спасти нас?

-Бывают такие времена, — ответил Еврей, — подобные Божьему затмению. Во время затмения Солнца становится так темно, что кажется — Солнца нет вовсе. Это похоже. Что-то становится между нами и Божьим ликом, и тогда кажется, что мир остывает от нехватки божественного света. Истина в том, что именно в такие времена мы должны обратиться к Богу, чтобы спасение, которое нам уготовано, стало в самом деле нашим личным спасением. Мы теряем знание о Нем; кажется, Его нет вообще, кругом темно и холодно. Нам мнится бессмысленным обращаться к Нему, забывшему о нас, Он — Творец мира, но не Отец нам. Нечто невероятное должно возникнуть в нас, чтобы мы все-таки снова уповали на Него. И тогда является спасение. Отчаяние расшатывает стены тюрьмы, в которой заперты наши скрытые возможности. И тогда источник первоначальной глубины открывается в нас.

Они умолкли; наступил вечер, звезды сияли, и мягко благоухали липы.

-Ничто не печалит меня в такой степени, — наконец Буним, — как то, что наше обращение к, Богу так суетно и лукаво. Не удивительно, что в этом пестром мире человека увлекает и сбивает с пути множество обольщений. Но когда человеку удается избежать этого и он возвращается к Богу, которому дал вечный обет, даже тогда обращение его обманчиво и половинчато. Это делает меня безутешным. Я часто спрашиваю себя, почему в Судный день мы каемся, но не получаем прощения. Стоило царю Давиду один раз сказать: «Я согрешил», — и сразу в ответ он услышал: «Господь очистил твой грех!» И вот я подумал, что, когда Давид говорил: «Я согрешил против Господа», в сердце своем он прошептал: «Поступай со мной по своей воле, я все приму с любовью». Но когда мы говорим: «Согрешили мы», то ждем от Бога прощения. И когда говорим: «Мы предали тебя», мы ждем, что он отпустит грех и еще одарит множеством благ.

-Нельзя слишком сердиться на людей, — сказал Еврей, — за то, что они создают себе прекрасный и добрый образ и помещают его на место Бога, ведь так трудно жить в Его страшном присутствии. Поэтому, если мы желаем привести людей к Богу, мы не должны просто разрушать их кумиры. В каждом таком наделении Творца каким-то качеством, в каждой Божественной черте, которая выявлена в этом случае, пусть в ущерб целостности, есть свой смысл. С нежностью и осторожностью мы должны помочь человеку осознать то качество, которое для него притягательно. Наша миссия не в том, чтобы увлечь их туда, где живет чистота святости, — нет, даже в лишенном святости мы должны найти то, что приведет к искуплению и целостности.

-Однажды, — сказал Буним, — когда я собирался в Данциг, один лесоторговец попросил меня присмотреть за его сыном, который должен был поехать в тот же город по торговым делам. Как-то вечером я не застал его в гостинице, где мы жили. Тогда я вышел на улицу, стал искать его, но не мог найти. Наконец я услышал доносящиеся из какого-то дома звуки песен и музыки. Я вошел. В этот момент песня закончилась, и я увидел купеческого сына, входящего в одну из комнат этого дома. «Спой самую прекрасную песню, которую ты знаешь», — сказал я певичке и дал ей монету. И тогда она запела так прекрасно, что все заслушались. Едва только она запела, дверь открылась, и молодой человек вернулся. Я кинулся к нему. « Тебя искали, — сказал я ему. — Пойдем со мной». Он пошел со мной, не спрашивая, кто его искал, и, когда мы пришли домой, он тоже не поинтересовался этим. Мы поиграли с ним в карты и легли спать. На следующий день он не отходил от меня. Вечером мы пошли с ним в театр. На обратном пути я произнес псалом. Он просил меня повторить его, и так несколько раз, а потом горько заплакал. Позднее он стал учеником Магида из Козниц. А я тогда в этом борделе понял, что Шехина присутствует повсюду и что мы тоже можем служить ей везде.

-Объясните, пожалуйста, точнее, что вы имеете в виду, когда говорите, что Шехине можно служить везде, реб Буним.

-Мне кажется, вы знаете это не хуже меня, и, хоть я у вас не учился, я научился это понимать благодаря вам. Я понял это яснее, когда задумался, почему Ревекка, когда сыновья дрались в ее утробе, воскликнула: «Если так будет, то для чего мне это?» И пошла вопросить Господа. Невозможно отделить серебро от олова, пока не расплавишь их в огне. Подобно этому происходит и разделение сущностей в печи материнской утробы, иначе, чем первоначально в лоне Авраама, когда от него зачали две женщины. Ревекка же не знала, что в ней происходит окончательное разделение и что ее тело подобно горну, в котором разделяются металлы. Только уже на сносях, как передают наши мудрецы, она почувствовала, что, когда проходила мимо синагоги, в ней зашевелился Иаков, а когда мимо языческого храма — то в ней встрепенулся Исав. Тогда-то и спросила она: «Я всего лишь женщина, сосуд воспринимающий, почему же во мне происходит отделение чистого от нечистого?»

-Вы правы, — сказал Еврей, — в том, что каждый человек должен отделить в себе драгоценное от ненужного. Это зависит от учителя. Как Бог когда-то приказал это сделать Иеремии в самом себе, прежде чем исправлять других. И все же речь здесь идет не только об очищении отдельной личности, ведь Бог хотел, чтобы Иеремия стал его устами, его пророком. Того же он хотел и от Моисея, но только тому он не ставил никаких условий. О Моисее ведь известно, что он был самым кротким из людей. Он — великий цадик, подобен корню Израиля, а все остальные — как ветки. Но ветки пьют соки корня. Если ветки чахнут, — значит, корень плох. Поэтому, когда народ грешил, Моисей считал себя виноватым. «Я виноват, я должен покаяться, чтобы они исправились». Он, смиреннейший, поставил себя ниже всех и привел их обратно к Богу.

Пока они так беседовали, тяжелые тучи укрыли небо. Когда они, ежась от внезапного холода, посмотрели вверх, ни единой звезды не было видно. Только липовое дерево укрывало их, как миниатюрное небо, сияющее бесчисленными цветами, и изливало на них свое благоухание вместо света звезд.

Еврей глубоко вздохнул.

-Почему вы вздыхаете? — спросил Буним.

-Я не могу не думать о том, — сказал Яаков Ицхак, — что после Моисея пришли судьи, за ними пророки, а после них люди Великого Собрания. За ними последовали таннаи и амораи, потом пришли учителя, которые сформулировали Закон для народа. А когда они совсем измельчали, появились цадики... А сейчас я вздыхаю потому, что вижу: и они на грани исчезновения. Что же будет с Израилем?

-Может быть, — сказал Буним, — это происходит по вине хасидов, а не цадиков? Когда Баал-Шем-Тов призвал хасидов к служению, Злой был в страхе, что они выжгут все зло мира огнем своей святости. И он придумал. Он подошел к хасидам, а только горстка была их в то время, и сказал им: «Вы делаете прекрасное дело. Но что могут сделать двое или трое? Вас должно быть по крайней мере десять». И он прибавил к ним несколько своих последователей. Потом у них не хватало денег на синагогу, или свитки Торы, или еще на что-нибудь. Он привел к ним богача из своих, чтобы тот оплачивал их нужды. Тогда он сказал себе: «Больше не о чем беспокоиться, мои люди позаботятся об остальном».

-Да, — сказал Еврей, — как написано: «Колодези воды, которые выкопаны были во дни Авраама, отца его, и которые завалили филистимляне по смерти Авраама».

-Однажды, — сказал Буним, — в варшавском шинке я сидел и слушал, как рядом болтали обо всем на свете за выпивкой два еврейских разносчика. Один из них спросил: «Ты учил раздел Торы этой недели?» — «Да», — ответил второй. «Я тоже, — сказал первый, — но одну вещь я никак не мог понять. Там говорится о нашем отце Аврааме и филистимянском царе Авимелехе: «Они, оба, заключили союз». Я спросил себя, почему написано «оба», это и так ясно». — «Хороший вопрос, — сказал другой, — ну и как ты на него ответил?» — «Я думаю, — ответил первый, — они заключили единый союз, но не стали одним, их осталось двое».

-Это так, — возразил Еврей, — но до каких пор будем мы разделять филистимлян и слуг Авраама, хасидов Сатаны и настоящих хасидов? Неужели спасены будут одни, а другие нет? Когда мы говорим о «спасении мира», мы разве имеем в виду только спасение добрых? Не означает ли искупление и искупления злых от зла? Если мир навсегда разделен между Богом и Сатаной, значит, он не Божий? Вы говорите: «Не стали единым», — когда же, наконец, все-таки восстановится единство? Должны ли мы строить царство верных, а остальное предоставить Господу? Зачем же нам даны уста, если не для того, чтобы истину своего сердца изливать в чужое сердце, и руки разве не для того, чтобы передать отпавшему немного жара нашей крови? Разве случайно дана нам способность любить даже сыновей Сатаны? Все учение наше ложно, если мы колеблемся испытать на них свою силу. Конечно, мы сражаемся с ними по Божьей воле. Мы должны взять неприступный город за семью стенами, их душу, разве не для того, чтобы все обратить к благу? Как можем мы бороться против них, если и себя победить не можем? Разве упрямство, глупость, леность и коварство присущи только им, а нам нет? Если же мы забудем об этом, если будем только углублять бездну между нами, доведя ее до самых космических глубин, не станем ли мы сами слугами Сатаны?

Ветер все еще дул. Облака громоздились в небе. Но тут и там стали появляться просветы, как будто огромное сверло пробуривало в них дыры и там зажигались звезды. Друзья взглянули на небо и увидели просвечивающий сквозь тучи месяц.

-Ребе, — сказал Буним, — в городе Пшисхе в Радомском переулке есть аптека. Недалеко от нее есть дом, который ждет вас. Не знаю пока, какой именно. Но я найду его. Приезжайте и поселитесь в нем, и позвольте мне помогать вам и стать вашим первым учеником.

Еврей был глубоко взволнован, но не дал ответа.