Если бы я мог, я хотел бы наглядно объяснить, что такое Пшисха, указать на это пальцем и сказать: «Это Пшисха», подобно тому как по обломку какого-нибудь древнего камня догадываются о красоте всего здания. Но нет, ничего не осталось. Что же это было? Я бы сказал, жилище Духа. Но что теперь значат эти слова? Что они могут значить в наше время, когда в каждом самонадеянном болтуне видят духовного человека, а в жизни Духа — лишь средство защиты от врагов или ищут в нем удовлетворения любопытства? Пускай, а я все еще верю в Духа, парящего над водами, в которых уже спят семена всех будущих творений, как орел парит над гнездом. Иными словами, я верю, что существуют Воды и над ними Птица с широко распростертыми крыльями, и когда я вижу это, то говорю — вот ДУХ. Поэтому я называю Пшисху жилищем Духа.

Гораздо больше, чем приезд ребе семь лет тому назад, всех поразило, когда вдруг в дом к Еврею пришел реб Меир — человек, питающий к нему холодную ненависть. Впрочем, приход его удивил только учеников и друзей, но не самого Еврея. Для Меира и его старшего брата Мордехая, в котором ненависть не пылала страстью, а тихо тлела, Еврей был чужаком, который проник в святилище и восстал против целого мира таинств, против священного величия человека в вышних, стоящего посредине мира, против его союза с небесными силами, против его влияния на взаимодействие небесных сфер и против его борьбы с демоническими силами. Страстная ненависть Меира и тихое недоброжелательство Мордехая привели их в конце концов к тому, что они избегали всяких встреч с человеком, которого возненавидели. Года два назад случилось так, что в переполненном еврейском квартале Еврею негде было переночевать, и он был вынужден просить их приютить его ненадолго, но они выгнали его посланца с презрением и ругательствами, и кроткий Мордехай даже крикнул ему вслед: «Кто это — Еврей? Я сам Еврей».

Понятно, как невыносимо тяжело было Меиру исполнить повеление ребе молиться за долголетие Еврея. И вот он явился сам! Он, правда, не мог высказать словами свое желание примириться, но это было совершенно ясно видно по его лицу. Что же случилось? В Пшисхе никто не мог догадаться. А Еврею это было как будто и неинтересно. Но от людей, близких к Мордехаю (учеников, строго говоря, у него не было), удалось узнать кое-что, хоть и немногое, об этом.

У двух братьев, несмотря на их несходство, был, и уже не однажды, один и тот же сон в одну и ту же ночь. В этом сне они видели того кобольда в человеческом образе, которого тоже звали Яаков Ицхак, сын Матель, как и ребе, и который целый год жил у него и привел в смятение всех учеников и самого ребе, Меир с самого начала понял, что тот послан демонами. С тех пор как он исчез, о нем ничего не было известно. Во сне они видели его в еще более дьявольском обличии: изо рта у него торчали клыки кабана, а из плеч росли крылья летучей мыши. Они видели, как ребе и его ученики, вооружившись пиками, пытаются отогнать это чудовище, но тщетно. Чудовище стало расти вверх и вниз, голова его скрылась за черной тучей, а ноги покоились невидимо в адской бездне. Но вдруг явился широкоплечий человек, ничем не вооруженный, он поднял на чудовище могучие руки, и оно с неохотой исчезло. С ужасом они узнали в этом человеке Еврея. А потом (когда они рассказывали друг другу и сравнивали сон, в этом месте они умолкали) все ученики во главе с братьями обратились против победителя. Они окружили его, тесня пиками, и неожиданно пики Меира и Мордехая превратились в топоры и они отрубили ему обе кисти. Утром Мордехай проснулся с таким чувством стыда и слабости от того, что пережил во сне, что его первым побуждением было идти в Пшисху. Он чувствовал, что как старший должен исполнить этот долг. А Меир пошел уже по его стопам.

Дни, проведенные в Пшисхе, удивили его. Никто не проявлял к нему никакой враждебности. Еврей обращался с ним с той же ровной добротой, как со всеми. Поначалу вынести это было труднее, чем грубый отпор. Но вскоре он привык к этой атмосфере открытости и доброжелательства.

На прощание он решился, к своему собственному удивлению, задать Еврею вопрос, который давно терзал его, а после того, как он увидел тот сон, стал совсем мучительным.

-Как случается, — спросил он, — что люди, которые достигли определенной высоты и не грешат, но прислушиваются к нашептываниям злого духа и, будучи не настолько низки, чтобы грешить, все же говорят фальшь и творят неправду?

-Одно я знаю точно, — ответил Еврей, — если человек произнесет пусть один только раз, но изо всей мочи: «Слушай, Израиль! Господь наш Бог! Господь Один!» — то злой дух навеки теряет надежду приобрести такого человека. Потому что тот знает, что его Творец — единственная сила, знает и то, что все остальное — видимость и самозванство. Как же тогда исхитриться злому духу? Он строит ступени, чтобы человек поднимался по ним. Человек сосредоточивает свой ум на достижении нового уровня, и для него существует уже не только Бог, даже если он и продолжает так думать. Ему становятся важны собственная сила, позволяющая подниматься все выше, и стремление возвышаться. Это важно ему, и он не видит больше в этом ничего обманчивого, иллюзорного. Я это говорю вам, ребе Меир, потому что сам был подвержен этой опасности. Это было как раз тогда, когда я пришел в Люблин. Там я научился понимать обманчивость этих ступеней. Что же должен делать человек, чтобы спастись из этих сетей птицелова? Он идет в дремучий лес и там стоит и кричит, пока от него не отнимутся все ступени и уровни.

Еврей замолчал, и они попрощались. Меир поехал домой в коляске, и монотонная езда повергла его в легкую дремоту. Когда он проснулся, коляска ехала через лес, звенящий птичьими голосами. Он внимательно прислушался к ним, и вдруг — о, ужас! — понял, о чем они поют. Испугавшись, он выскочил из коляски и побежал в лес, там он молился, молился истово до тех пор, пока птичий щебет не стал опять обычным птичьим щебетом. Со слезами благодарил он Бога. Потом он опомнился и стал искать дорогу, коляска ждала его неподалеку. Он сел, и лошади тронулись. Вскоре он опять задремал, извозчик разбудил его уже у гостиницы. Он так и не мог понять, случилось ли это чудо наяву или приснилось ему. Но с этого часа он сильно переменился.

Уже позже Еврей прогуливался со своим учеником Перецом. Этот человек умел слушать, как никто другой. Его уши были прямо связаны с его душой, так что все, что входило в его уши, тут же впитывала душа. Они проходили по лугу мимо пасущегося скота, а в это время стая гогочущих гусей купалась в ручье.

-Если бы можно было научиться понимать их! — воскликнул Перец.

-Если ты достигаешь такой высоты, — сказал Еврей, — что понимаешь до последней глубины то, что произносишь сам, ты научаешься понимать язык всех живых существ. Потому что языков много, но в основе речь у всех одна.

В другой раз он сказал Иссахару Беру:

-Если хочешь, я могу научить тебя понимать язык птиц и всех других животных.

А тот ответил:

-Если мне суждено, я и сам научусь.

-Именно такого ответа я от тебя и ожидал, — сказал Еврей.

-Но, может быть, ты знаешь уже, в чем выражается речь, в словах или в жестах?

-Я думаю, — сказал Иссахар Бер, — что в глубине и слово, и жест рождаются из одного корня.

-Самое главное ты уже знаешь, — сказал Еврей.

Таким образом, нам переданы три разных высказывания трех разных людей об одном и том же. Они разные, но, в сущности, сливаются в одно. Так всегда бывает в Пшисхе.

Однажды там был ученик, который выбрал подвиг молчания, ничего не произносил, кроме молитвы и слов Торы. Еврей некоторое время наблюдал за ним. Потом велел ему явиться. К вечеру этот человек подъехал к Пшисхе и увидел Еврея, гуляющего в полях с учениками. Он выпрыгнул из коляски, подбежал и поздоровался.

-Молодой человек, — сказал ему Еврей, — как случилось, что в вечном мире истины я ни разу не слышал ни единого вашего слова?

-Ребе, — стал оправдываться тот, — зачем говорить всуе? Разве не больше пользы от учения и молитвы?

-Тот, кто только учится и молится, не учится и не молится, потому что убивает слово своей души. Что это значит — «всуе»? Человек говорит всуе, а иногда в истине... Вот я тебе оставляю трубку и табак на ночь. Приходи ко мне после вечерней молитвы, и я научу тебя говорить.

Они сидели и разговаривали всю ночь. К утру этому человеку уже нечему было учиться.

Так случалось в Пшисхе.