Отрывок из заметок реб Бениамина за 1807 год:

С прошлой зимы, когда император Наполеон вошел в Варшаву, царило такое смятение, что не было времени вести записки. Однако в мои намерения не входит писать о военных событиях, которые взволновали всех очень глубоко, за исключением, быть может, ребе. Я сказал, «...за исключением, быть может, ребе». Я должен добавить, что никто из нас теперь не мог бы сказать, каково его отношение к Наполеону; никто не замечал в нем ни малейшего волнения по поводу этих событий. И даже когда кто-то с волнением упомянул в праздник Хануки о том, что генерал Домбровский вошел в Варшаву и со дня на день надо ожидать там Наполеона, ребе посмотрел на говорящего с презрением и произнес: «Семь лет назад, когда он был в Мегиддо, он был близок к нам, сейчас он далеко». Тем не менее у нас иногда возникало чувство, что все происходящее имеет для него особенное значение. Несколько дней спустя во время застольной ханукальной беседы он сказал: «Когда мы зажигаем ханукальные свечи, мы произносим такое благословение: «Благословен будь Ты, Господь наш Бог, царь вселенной, который совершал чудеса ради наших отцов в эти дни, в это время». Почему? Дни эти, о которых говорится, далеки от нас, дни все разные, а время — оно одно и то же: время, в которое Бог творит чудеса, никогда не становится прошлым, оно всегда настоящее. Поэтому сразу же после этих слов мы произносим еще одно благословение: «Благословен Ты, Бог, Господин наш, царь Вселенной, который дал нам дожить, и поддержал нас, и дал нам дойти до сего дня». Мы благодарим его не за то, что случилось в прошлом, не за то, что случилось когда-то, не за другие дни, а за то время, которое сейчас. — И вдруг он поднял высоко руки и воскликнул: — Благодарю Тебя, Господь, Властитель мира, за это время».

Сейчас я должен рассказать о печальнейшем событии, имевшем место весной. Но сначала нужно еще рассказать вот что.

Невозможно было не заметить перемену в поведении жены ребе во второй год замужества. Если в первый год она слушала все плохое, что говорили об Еврее, и распространяла эти сплетни, то теперь она перестала прислушиваться к клеветникам. Я был особенно рад узнать об этом, потому что с тех пор, как я стал ездить в Пшисху, я на себе узнал, какие козни плетут сплетники, но я знал также, что ребе все равно слушает клеветников и ранит этим Еврея в самое сердце. Почему так? Ведь Еврей был единственным по сути настоящим учеником ребе, хоть и провел в Люблине не очень долгое время. Среди нас не было никого, кто бы так понимал ребе, как он. И наконец, если он и критиковал какое-нибудь мнение ребе, а он делал это очень редко, то только в интересах самого ребе. Даже если казалось, что Еврей противостоит ребе, то на самом глубоком уровне он был с ним заодно. Итак, как я сказал, мы не слышали об Еврее ни одного дурного слова от жены ребе, и, даже если кто-то позволял себе это, она немедленно прекращала разговор.

Но потом неожиданно за последнюю зиму ее поведение опять изменилось. Если мне позволено высказать свое мнение, я считаю, произошло следующее. По какой-то причине Еврей приехал в Люблин на благословение новомесячия. Он попросил доложить о нем ребе. Это почему-то не было сделано. Уверенный в том, что ребе сказали о его визите и что он рад ему, Еврей прошел прямо в его комнату. Ребе сидел, отложив книгу, и пристально смотрел на жену и малыша Шалома. Он так погрузился в свои мысли, глядя на мальчика, что не заметил Еврея. Г1оследний сразу же вышел. Позже ребе, узнав о его приезде, послал за ним. Не знаю почему, но этот случай восстановил жену ребе против Еврея. С этих пор она опять участвовала в разговорах, неблагоприятных для него.

Вскоре ребенок заболел. Я и несколько других учеников занимались в комнате ребе, когда жена его вбежала туда, умоляя, чтобы ребе молился за него. Она была в таком отчаянии, что можно было подумать, что мальчик умирает. Ребе мрачно посмотрел на нее. Казалось, он не в состоянии вымолвить ни слова. Наконец он тихо промолвил: « Ты знаешь, к кому надо обращаться». И случилась странная вещь. Жена ребе подбежала ко мне и умоляла ехать с ней сейчас же в Пшисху. Это утвердило меня во мнении, что ребе знает о силе молитвы святого Еврея. Когда мы с ней приехали, женщина кинулась к ногам Еврея и, захлебываясь в слезах, стала умолять его так пылко, что слов невозможно было разобрать... Однако Еврей сразу понял, что случилось. Едва он только взглянул на нее, он сразу заплакал. Но она, не замечая этого, кричала: «Помоги!» Еврей сел, весь сжавшись, голова его коснулась колен. «Хватит! Прекрати!» — крикнул он, рыдая. Женщина подумала, что он не желает с ней больше говорить. Она кусала себе губы до крови. Но он больше не обращался к ней. Наконец он попросил ее встать и ехать домой. «Я буду все время молиться», — проговорил он, плача. Потом он обнял меня. «Вениамин, — сказал он, — как мало может человек!» Мы поехали домой. Когда мы вошли, сказали, что малыш умер.

Через несколько недель, когда я был в Пшисхе, вдруг заболел Ашер, двенадцатилетний сын Еврея. Сначала казалось, что не очень серьезно, но его состояние все ухудшалось. Мать бегала вокруг, как безумная, и выла. Она вбежала в кабинет мужа, где мы обсуждали какой-то сложный вопрос Закона. Она была похожа сейчас на Вейлю. «Это их месть!» — крикнула она. Еврей, и сам сильно встревоженный болезнью сына, все же держал себя в руках. Он посмотрел на нее со смешанным выражением жалости и удивления, не веря своим ушам. Потом он взял ее за руку, сказал: «Опомнись», — и осторожно вывел из комнаты.

Потом ей пришла в голову другая идея. Но я не сказал еще об одном обстоятельстве. Хорошо известно, что у Еврея была привычка отдавать все деньги, какие у него были, оставляя только на самые необходимые расходы дня. Несмотря на это, жена его ухитрилась в течение долгих лет без его ведома скопить некоторую значительную сумму денег. Часто мать дарила их ей, а чаще она собирала их тайно за спиной мужа. Когда она собрала достаточно, то стала тайком строить дом. Он был построен осенью, жена поручила нескольким ученикам привести туда мужа и объяснить, что это — их дом и отныне они должны там жить. Еврей долго смотрел на это строение, как бы ничего не понимая, а потом разразился горьким смехом. Мы никогда не слышали, чтобы он так горько смеялся. Он сказал: «Написано: «Дом и имение — наследство от родителей, а разумная жена — от Господа». Как может человек, поглощенный, подобно мне, службой Богу, собрать денег на дом и имение? Поэтому Бог посылает ему разумную жену, которая строит ему дом». Теперь, когда ребенок лежал в лихорадке и ему становилось все хуже, Шендель объявила, что отдаст все движимое имущество бедным, надеясь, что это может спасти сына. Еврей был доволен. Но это не помогло. Тогда она в отчаянии спросила, что еще она может сделать. «Продай окна и вырученные деньги отдай бедным», — сказал он с безутешной улыбкой.

Ребенку становилось все хуже и хуже. И тут случилось нечто необыкновенное. Я уже упоминал о том, что реб Иссахар Бер в течение многих лет имел привычку по очереди посещать Люблин, Козницы и Пшисху. Сначала он приезжал в Люблин к Рош Ашана и проводил там Йом-Кипур. Потом он отправлялся к Магиду и, побыв там некоторое время, переезжал к Еврею. И вдруг теперь, когда Ашер так тяжело заболел, Иссахар Бер почувствовал непреодолимое желание поехать к Еврею, хотя и в неурочное время. Так как он был очень беден, какой-то крестьянин согласился подвезти его на телеге бесплатно. Когда они достигли горы, с которой виден весь городишко, лежащий в долине, он услышал плач ребенка. Звук доносился из дома учителя, это показалось ему невероятным. Еще больше удивило его то, что ему послышалось, будто ребенок зовет его.

Как только Иссахар Бер вошел в дом Еврея, тот взял его за руку и подвел прямо к кровати, на которой плакал ребенок. На полу, скрючившись, сидела женщина. «Я на пределе сил, — сказал он, — не могу больше молиться. Ты приехал не случайно. Возьми это на себя, и тогда, конечно, он поправится». Он поднял женщину с пола, и они вместе вышли из комнаты.

В первое мгновение Иссахар Бер, как он позднее мне рассказывал, был в полном смятении, какого не испытывал прежде. Никогда он не лечил никого и не пытался повлиять на физическое самочувствие кого бы то ни было. Он никогда не считал себя обладателем какой-то особой силы, тем более что его положение в Люблине было очень скромным. Он, однако, знал, что его учителя обладают этой силой (хотя Еврей отрицал это), и если один из них верит в то, что и он, Бер, способен на невероятное, то он больше и не сомневался. В мгновение ока растерянность его исчезла и душа воспламенилась желанием исполнить то, о чем его просят. И он добился своего. Каким путем, никто, кроме него, не знает.

(Позднее добавлено: Когда я недавно посетил ребе Иссахара Бера, который стал за это время знаменитым чудотворцем, он сказал мне, что его последующее возвышение зависело от того часа).

Мальчик поправился. Но он был еще слишком слаб, чтобы ходить. Несмотря на это, отец, не дожидаясь полного исцеления, повез его в Козницы. О чем он говорил с Магидом, я не знаю. Во всяком случае, не о болезни ребенка. Это было уже в прошлом. Но я подозреваю, что он хотел устроить так, чтобы мальчик пожил некоторое время отдельно от матери. Магид взял его к себе в дом, и он пробыл у него год, предшествующий зрелости. Согласно Торе, на следующий год он уже стал Бар-Мицва, «сыном Закона». Магид делил с ним комнату и брал его с собой каждое утро в очистительную купальню. Жена Еврея не возражала, потому что считала, что это — часть защиты от магического нападения.

Со дня смерти маленького Шалома отношения между Люблином и Пшисхой приняли курьезный характер. Уже много лет назад сложилось так, что как только Еврей приезжал и говорил с ребе, между ними сразу устанавливался мир. Но стоило ему уехать, сразу же клеветники брали верх. Теперь же в поведении ребе появилась новая и странная особенность. Когда враги Еврея начинали поносить его, ребе соглашался и начинал ругать его, но они знали, что на самом деле он клеветникам не верит. Однако когда он говорил: «Какой человек! Как жаль!» — они торжествовали и знали, что разбудили в нем старую ненависть.

Каким-то самому мне неясным образом я это связываю с одним недавним происшествием. Ребе совершенно неожиданно обратился к реб Меиру, который с самого начала был всем известным врагом Еврея, с просьбой молиться о долголетии Еврея. Вскоре после этого реб Меир приехал в Люблин из Стабниц, где он был главным раввином, и сел рядом с ребе за субботний стол. Ребе наклонился к нему и спросил, молится ли он о долголетии указанного лица. Тот ответил, что раз ребе просил его об этом, то он и молится каждый день. «Хорошо, хорошо», — сказал ребе.

Хотел бы я знать, что это означало. Почему ребе заказал такую молитву? Хочет ли он, чтобы эти молитвы уравновешивали или побеждали его нелюбовь? Но почему именно ребе Меир? Одни загадки!

Я на своем опыте узнал и гнев ребе, и его способность прощать. То, что я симпатизирую Еврею, он знал с самого начала и часто дразнил меня этим, но по-прежнему давал мне разные поручения. Так, однажды он послал меня по очень важному делу к ребе Гиршу в Жидачов, хотя последний принадлежал к врагам Еврея. Эта поездка навсегда запомнилась мне тем, что сказал мне этот необыкновенный человек: «Я чувствую себя пустым сосудом, скоро я должен поехать в Люблин, чтобы наполниться». Однажды ребе даже поинтересовался, почему я давно не был в Пшисхе, на что я правдиво отвечал: «Не было денег на дорогу». Он дал мне их, и никто об этом не знал. К несчастью, я, восторгаясь этим поступком, рассказал о нем одному приятелю, и вскоре враги Еврея зашли так далеко, что упрекали за это ребе.

Несколько недель назад имело место следующее событие. Это было в пятницу вечером. Позднее я узнал, что именно в этот день шли переговоры царя Александра с Наполеоном. После застольной молитвы ребе сказал:

-Завтра, когда пробьет семь, мы должны все вместе молиться. — Он ушел в свою комнату, но тут же вернулся и добавил: — И ты, Вениамин.

Он знал, что в последние годы я молился позже. Наутро все торопились на молитву и взяли меня с собой. Я завернулся в талит. За завтраком ребе спросил:

-Вы молились все вместе? Они сказали, что да.

-А Вениамин?

-Он тоже, — ответили Они. Но второй сын ребе, реб Иосиф, сказал:

-Не верится мне, что он молился.

Тогда ребе обратился прямо ко мне и спросил:

-Ты молился вместе с другими?

Я отвечал:

-Нет.

Он помолчал немного, а потом сказал:

-Я прощаю тебя.

В сердце своем я возблагодарил Бога; потому что знал, что, если бы он не простил меня, я бы погиб. Если бы меня спросили, почему я не молился вместе с остальными, я не мог бы ответить. Почему же я не молился вместе со всеми, хоть и знал, что ребе говорил: «Если все произнесут хотя бы одну молитву в единении с ним самим и друг с другом, этим достигается нечто очень высокое»? И все же я не молился с ними. Я не могу ответить. Все, что я знаю, — что-то отвратило меня от молитвы с такой силой и настоятельностью, как будто человеческая жизнь зависела от того, буду я молиться или нет. И вот теперь я встретил ребе на прогулке, рядом с ним шел его сын Израиль. Проходя мимо меня, ребе сказал: «Берегись, Бениамин, скоро все будут сторониться тебя». Я собрал все свое мужество и ответил: «Разве Бог не посещает одинокого?» Ребе нахмурился, ничего не ответил и ушел. Реб Израиль не пошел за ним, а взял меня за руку и проводил до дома.

Раз я взял на себя обязанность записывать обо всем, что происходило между ребе и Евреем, я должен рассказать еще об одном событии, сколь невероятным оно мне ни казалось. Все кругом говорили об этом. И хотя, повторяю, оно мне кажется абсолютно недостоверным и не отвечающим характерам этих двух людей, я все же помещаю его здесь, потому что оно отражает ситуацию, благодаря которой только и могли возникнуть подобные слухи.

Когда Еврей был здесь в предпоследний раз, ребе долго говорил с ним и очень раздраженно перечислял все его мнимые прегрешения, о которых доложили недоброжелатели. Рассерженный и взволнованный всем этим, Еврей бросился к ковчегу, стоявшему в его комнате, и поклялся на нем, что все это — ложь и измышления. Говорят, что ребе поверил ему и сострадание вошло в его сердце. Когда к нему опять явились клеветники во главе с реб Шимоном Немцем, он не хотел слушать их, объясняя, что Еврей поклялся на ковчеге. Тогда Шимон приблизился к ковчегу и поклялся, что это он говорит правду. И когда Еврей вернулся, ребе опять стал винить его, ссылаясь на слова врагов. Еврей помолчал и сказал: «Если они, эти люди, говорят правду, значит, я замышляю зло против своего учителя. А наши мудрецы говорили, что тот, кто замышляет зло против учителя, замышляет зло против Шехины. Хорошо известно, что молитвы такого человека в течение сорока дней не достигают небес. Пусть ребе с его ясновидением посмотрит в небо и увидит, приняты ли мои молитвы». Говорят, ребе откинул назад голову и закрыл глаза. Потом он сказал: «Да, все так, как ты говоришь. Но, может быть, твоя сила так велика, что меня обманывают даже на небе».