Эта книга, появившись на иврите и в английском переводе, вызвала непонимание у многих читателей и критиков. Необходимо разъяснение, которое, кроме меня, дать некому.

В мои намерения вовсе не входило «суммировать таким своеобразным способом все мое учение». Импульсом к написанию ее послужили объективные факторы, безусловно духовные по своей сути.

Еще в ранней юности я начал пересказывать то, что казалось мне самым важным из необозримой сокровищницы хасидских легенд. Сначала я излагал их с эпическим размахом, потом я старался передавать только необходимое, то есть, применяясь к моему пониманию повествовательности, пытался привести в надлежащий порядок туманные и смутные факты и взаимоотношения. Наконец я сосредоточился на форме, в изобилии встречающейся в хасидской литературе, хотя редко достигающей аутентичной выразительности. А именно на «рассказах о деяниях праведников ». Самое главное в этом жанре — неразличимость деяния и высказывания. Эта смесь исключительно точно выражает хасидское стремление к единству внешнего и внутреннего опыта, жизни и учения. Событие должно быть рассказано с предельной сжатостью, подобно максиме, так, чтобы суть возникала из него абсолютно спонтанно.

Я привык отсеивать тот материал, который не мог быть изложен в виде анекдота-притчи или который нельзя было изложить предельно кратко. Смысл моей работы сводился только к пересказу того, что казалось наиболее важным, что просто взывало к тому, чтобы быть рассказанным, но не было поведано миру надлежащим образом, и сделать это было моим долгом.

Трудясь над этим, я наткнулся на целый клубок взаимосвязанных историй. Они, несомненно, образовывали большой цикл, хоть излагались согласно двум разным и даже противоречащим традициям. Эту группу историй нельзя было обойти, потому что за ними стояли события огромной важности. Материал трактовался как легендарный, но рациональное зерно несомненно присутствовало. А именно: является установленным фактом, что несколько цадиков действительно пытались средствами магии и теургии превратить Наполеона в «Гога и Магога», упомянутого Иезикиилем. Как было предсказано многими эсхатологическими текстами, его кровавое явление в мир должно предшествовать приходу Мессии. Другие же цадики противостояли этим попыткам, предупреждая, что никакие внешние события не могут приблизить искупление, этому может способствовать только внутреннее возвращение всего человечества к Богу. Что особенно удивительно и необыкновенно в этой истории — что все ее участники: и маги, и моралисты — умерли в течение одного года. Не остается сомнений, что духовная сфера, в которую они, как и их противники, были вовлечены, равно поглотила их. Следовательно, то, что в этом конфликте обе стороны были уничтожены, это не легенда, а эмпирический факт. Центром тяжести этого конфликта был, прежде всего, вопрос, позволено ли оказывать давление на высшие силы, чтобы добиться своих целей, и, затем, может ли быть такое влияние осуществлено магическими средствами или только переменой нашей нравственной жизни? Эти вопросы были не просто предметом спора, они были вопросом жизни и смерти. События эти так конкретны и их значение так глубоко дерзновенно, что я понял: для их изложения нужна другая, более пространная манера. Я коснулся этого в книге «Великий Магид» (1921), когда писал: «Я исключил из этой книги целый пласт событий, образующих единое неделимое целое».

В этом случае метод, которым я пользовался при работе с другими легендами (изложение одного анекдота за другим), оказался невозможным. Моей задачей было установить между ними внешние и внутренние связи, однако эти связи и в устной, и в письменной традиции были очень фрагментарны. Я должен был попытаться заполнить пустоты этого материала, чтобы создать непрерывность последовательно изложенных событий. «Эпический метод» становился в данном случае необходимым. Но я не мог, как в юности, предаваться буйной фантазии. Я принужден был повиноваться закону внутренних соответствий. Сырье для этого уже существовало, хотя носило характер часто обрывочный, часто это были просто какие-то детали и намеки.

Еще один фактор, изменивший мое отношение к делу, заключался в следующем. Как я уже говорил, речь шла о двух живых традициях. С одной стороны, тенденция магическая, с другой -антимагическая, иначе говоря, традиция люблинская и традиция школы Пшисхи. Их приверженцы возводили истоки этого спора к сторонникам Саула и приверженцам Давида и, соответственно, искали разрешения древнего конфликта. Каждая сторона рассказывала о событиях и делах, подтверждающих их правоту, трактуя ее согласно своему взгляду на вещи. Я попытался проникнуть в суть каждой из них. Эта попытка могла удаться только при полном нейтралитете с моей стороны. Я должен был уподобиться автору трагедии, который не примыкает ни к одной из противоборствующих сторон, для кого не существует «добрых и злых», а есть лишь трагическая антиномичность существования. В глубине души я был за Пшисху и против Люблина, тем более что с юности полюбил учение раби Бунима и его самого. И все же я старался непредвзято относиться к ним обоим. Ни один позитивный элемент традиции Люблина не был упущен мною, как и, наоборот, всякая критика Пшисхи принималась во внимание. Несомненно, это было трудной задачей. Ее облегчало одно обстоятельство: всякий, кто глубоко вникал в происходившее в Люблине, не мог не заметить нечто странное, а именно: тайную склонность к противнику, к «святому Еврею».

К написанию этой книги меня подвигло еще и то, что в период, когда эта тема наиболее властно захватила меня, в последние годы Первой мировой войны, я навестил своего сына, который служил тогда в Польше, и своими глазами увидел места, где происходила эта борьба. Все стало для меня гораздо живее и реальнее.

И все же две попытки написать книгу не удались. Я отложил свои наброски, не очень веря, что когда-нибудь осуществлю свой замысел, но все же питая на это слабую надежду. Потому что из опыта я знаю, что книги, которые суждено написать, зреют сами по себе и тем больше, чем меньше ты думаешь о них, так что под конец они сами являют свою внутреннюю готовность и их надо, в определенном смысле, просто перенести на бумагу.

Позднее, когда я поселился в Иерусалиме, начало Второй мировой войны, атмосфера глобального кризиса, чудовищная тяжесть противоборства и проявления ложного мессианизма с обеих сторон, еще более послужили созреванию этой книги.

Последним импульсом стал сон — видение ложного вестника в виде демона с крыльями летучей мыши и с чертами юдаизированного Геббельса. Я стал писать очень быстро — только теперь не по-немецки, а на иврите (немецкая версия была создана позже), так быстро, как будто я переписывал с какого-то готового текста. Все стояло перед моими глазами, и все увязывалось между собой.

Моей целью отнюдь не было иллюстрировать таким образом «мое учение». Конечно, я должен был дополнить и расширить философию моих персонажей, но я делал это, основываясь на документах; я мог это делать, потому что несомненно чувствовал живое тождество этих людей с самим собой. Когда впервые в юности я познакомился с хасидскими сочинениями, я воспринял их с хасидским же энтузиазмом. Я — польский еврей. Конечно, моя семья принадлежала к просветительскому направлению в еврействе, но безусловно, что в самый восприимчивый период моего детства хасидская атмосфера глубоко повлияла на меня. Есть и другие, менее ощутимые нити. Во всяком случае, я глубоко убежден, что, живи я в такое время, когда боролись с тем, что исходило от живого Слова Божия, а не от его карикатур, я бы, как многие другие, бежал из родительского дома и стал бы хасидом. Но в эпоху, когда я появился на свет, это стало уже невозможным. Другое поколение, другая ситуация — все изменилось снаружи и внутри. Однако мечта об этом жила во мне. Мое сердце сегодня с теми в Израиле, кто одинаково далек от слепого традиционализма и от слепого его отрицания, с теми, кто стремится к обновлению веры и жизни. Это хасидское стремление, и оно имеет место в такой исторический момент, когда медленно тающий свет уступает место тьме. Без сомнения, не весь мой духовный мир принадлежит хасидизму. Нет, скорее, я с теми, кто хочет возродить прошлое, чтобы трансформировать его в новую реальность. Но мои корни там, и стремления мои берут начало там же. «Тора предупреждает нас, — сказал ученик святого Еврея и раби Бунима, раби Менахем Мендель из Коцка, — не сотворить себе кумира даже из Божьего повеления». Что добавишь к этим словам!

Меня упрекали еще в том, что я, сознательно или нет, изменил фигуру святого Еврея, как бы «христианизировав» его. Я отвечаю, что не добавил ни одной черты к образу этого человека, которой не было бы в рассказах и легендах о нем, сохранивших его высказывания, близкие к духу Евангелия. Если в этой книге Еврей чем-то напоминает Христа, то это не потому, что мне так хотелось, а потому, что так и было в реальности. Таков был образ жизни страдающих «слуг Божьих». По моему мнению, жизнь Иисуса не может быть понята вне того факта (на который, кстати, указывали и христианские теологи, и особенно Альберт Швейцер), что на него оказала влияние концепция «слуги Божьего» в том виде, как мы находим ее у Исайи. Но он восстал из сокрытости «колчана» (Исайя. 49:2), а святой Еврей остался внутри него. Тут важно представить себе зрительно руку, острящую стрелу и потом прячущую ее в темноту колчана, и стрелу, которая просто лежит среди других в темноте.

У меня нет «доктрины». Моя функция — лишь указывать на реальности этого порядка. Тот, кто ожидает от меня готовой концепции, будет разочарован. На самом деле мне кажется, что в этот исторический час жизненно важно не обладание определенной доктриной, но, скорее, живое ощущение вечной реальности и ее глубины, с помощью которой нам дается понимание быстротекущего сиюминутного бытия. В этой пустынной ночи нельзя указать никакого пути. Можно только помочь людям ждать, приготовив свои души в надежде, что забрезжит рассвет и дорога появится там, где никто не ожидал.