В боковой комнате постоялого двора, где часто обедали ученики Хозе, стоял длинный, узкий и некрашеный стол, очень старый и потрескавшийся от времени, но по-прежнему крепкий. Вроде бы это был обыкновенный стол, но почему-то он притягивал к себе взоры всех проходивших мимо. Возможно, потому, что у него был такой вид, будто он всегда здесь стоял и всегда здесь стоять будет. Рассказывали, что один таинственный цадик, который с какой-то непостижимой для прочих целью бродил по берегам рек, пришел однажды, следуя извивам реки Быстрицы, в этот люблинский постоялый двор. Он замер от изумления, увидев этот стол, а потом поднял руки и произнес: «Стой так до пришествия Мессии!»

За этим столом сейчас, как и всегда по пятницам, сидела небольшая компания учеников Хозе. В другие дни они обедали обычно в доме ребе, по субботам за его столом, в будни наособицу. В основном это были младшие ученики. Но Довид из Лелова тоже обедал сегодня у ребе. А старший из учеников, худощавый Иуда Лейб из Закилкова, бывший ученик ребе Элимелеха, после его смерти задумавший создать и вести свой круг хасидов, но не сумевший справиться с этим, вообще не признавал никаких пирушек и никогда не принимал участия в питии меда и польской водки. Из тех, которые учились еще у Элимелеха, а сейчас пришли к празднику в Люблин, присутствовали известный глубиной своих помышлений Кальман из Кракова, который хотел познакомиться с новыми учениками, и самый благочестивый из всех — Мордехай из Стабниц, когда-то уговоривший ребе переехать в Люблин, мудрый Нафтоли — он приехал в Лизенск уже после того, как Хозе оттуда ушел и основал свою общину. Был там и Мойше Тейтельбойм, о котором рассказывают, что он долго противостоял хасидскому учению и даже отказался принять от ребе Элимелеха, одарившего его вниманием, тайное учение. Это был один из тех, о ком Хозе говорил, что страстный противник лучше вялого союзника, сейчас же он стал одним из светочей хасидизма.

Для Яакова Ицхака и его друга детства Ишайи, который присоединился к нему во время поездки к ребе, стол, обычно прижатый одной стороной к стене, был отодвинут и, хоть там было тесновато, для них в освободившемся пространстве поставили стулья. Ишайя был еще молчаливее, чем его друг, у него был вид человека, которого внезапно разбудили и он пытается вспомнить недосмотренный сон.

Едва они уселись, как со всех сторон закричали: «С каждого по кувшину меда!» Таков был обычай для новичков. Они с охотой повиновались. Но тут снова закричали: «Пусть каждый из вас расскажет историю из своей жизни. Два условия: она должна быть короткой и быть связанной с Люблином, хотя он не должен упоминаться».- «Я не умею рассказывать», — сказал Ишайя тихо. « Так не пойдет! — закричали остальные. — Ты попробуй, а если у тебя не получится, ты будешь каждую пятницу рассказывать, пока не научишься».

-Вы из него ничего не вытянете, — сказал Яаков Ицхак, — давайте я расскажу сразу две истории, за себя и за него.

-Но тогда мы ничего не узнаем о его жизни!

-То, что вы узнаете обо мне, — сказал Еврей, — то же самое относится и к нему.

Посовещались и решили согласиться, если они выставят третий кувшин меду в виде штрафа. Яаков Ицхак задумался, созерцая вырезанные прямо перед ним на столешнице буквы, которые были, по странному совпадению, его инициалами, и начал рассказывать:

-Первая история называется «Чему я выучился у кузнеца». Когда я жил в Апте у своего тестя, булочника, окно моей комнаты выходило на кузницу. Когда я утром садился с книгой у окна, в кузнице уже был разожжен огонь, мехи пыхтели, и кузнец без передышки бил по наковальне. «Бух! Бух!» с этим двойным звуком начинал я ежедневно учение. Со временем меня стало раздражать, что он всегда начинает работу раньше меня. Я стал вставать ни свет ни заря — ничего не помогало, по-прежнему молот уже колотил, и искры летели по всему переулку. «Не могу я допустить, чтоб он посрамил меня, я ведь тружусь ради вечной жизни», — сказал я себе и попытался его опередить. Я стал вставать так рано, что наконец начинал читать при свете свечи. Но он все равно принимался за работу раньше. Мне стало невмоготу, я спустился и пошел в кузницу Кузнец, увидев меня, сразу перестал бить молотом по наковальне и спросил, что мне угодно. Я рассказал ему обо всем и спросил, когда он начинает работать. «Еще недавно, — сказал он, — я начинал работу в обычный час. Кузнецы рано встают. Но вскоре я заметил, что стоит мне начать работу, и сразу же вы появляетесь у окна и принимаетесь за чтение. Я не мог допустить, чтобы тот, кто работает только своей головой, опередил меня. Я стал все раньше и раньше разжигать горн, но это не помогло, вы всегда приходили почти сразу после этого». — «Но ты все равно не можешь понять моей цели». — «Я, конечно, не понимаю, но и вам не понять моей». Тогда я научился тому, что нужно пытаться понять, что поистине важно для другого.

-Ага! — закричал один ученик, который уже давно бурчал себе что-то под нос, — так ты из тех, которые хотят понять все и вся?

-Нет, — ответил Яаков Ицхак, — но с тех пор мне кажется некрасивым спрашивать кого-то, понимает ли он меня, если я сам его еще не понял.

-Ты прав, — сказал Кальман. — Шимон, — обратился он к спорщику, — я слышал, что как-то после хорошей выпивки ты говорил друзьям, что ребе тебя не понимает. Это забавно.

-Хорошо сказано, ребе Кальман, — заметил другой ученик. — Ну а теперь, Яаков Ицхак, рассказывай твою вторую историю.

-Моя вторая история еще короче. Она называется «Чему я научился у одного крестьянина». Однажды, когда я уже покинул Апту и отправился странствовать, встретил на пути огромную перевернутую телегу с сеном, лежавшую поперек дороги. Рядом стоял крестьянин, который попросил меня помочь поставить телегу обратно. Я прикинул про себя, что хотя у меня крепкие руки и крестьянин казался не слабым, однако вдвоем такую огромную телегу не поднять. «Я не могу», — сказал я. «Нет, можешь, — возразил он, — но не хочешь». Это задело меня. Доски валялись тут же, мы положили их под телегу, навалились изо всех сил, повозка дрогнула и начала подниматься. Снова нагрузили на нее рассыпавшееся сено, крестьянин погладил еще дрожащих и задыхающихся волов, и они снова потянули телегу. «Можно мне пройти с вами немного?» — спросил я. «Пойдем, брат», — ответил он. Мы шли рядом. «Я хочу тебя спросить», — сказал я. «Спрашивай, брат», — отвечал он. «Почему тебе пришло в голову, что я не хочу помочь?» — «Потому, — сказал он, — что ты ответил мне, что не можешь. А никто не знает, что он может, пока не попробует». — «Но почему ты все-таки решил, что мне это по силам?» — «Просто я так подумал». — «Что значит просто так?» — «Ах, брат, какой ты приставучий! Ну хорошо, мне это пришло в голову, потому что тебя мне послали». — «Ты что имеешь в виду, что телега специально для того перевернулась, чтобы я мог тебе помочь?» — «Ну что с того, брат?» — сказал он.

-Это хорошие истории, — снова встрял Симон, — но ты не все условия выполнил. Какое отношение они имеют к Люблину?

Глаза Еврея загорелись.

-Чему же вы выучились в Люблине, если не знаете, что у каждого свой путь служения? Ребе Довид рассказывал, как однажды несколько учеников одного знаменитого цадика, который тогда уже умер, приехали к люблинскому ребе. Они приехали вечером, луна как раз только что вышла из облаков. Они увидели его — он стоял на дороге и благословлял луну. Их поразило, что он делал это не так, как их прежний учитель, и они смутились. Потом, когда они вошли в дом ребе, тот поздоровался и сказал: «Что это был бы за Бог, если бы существовал только один путь к нему?»

Тут другой ученик вскочил на ноги и поднял руку.

-Что с тобой, Иссахар Бер? — спросили его.

Медленно и торжественно он ответил:

-Это правда, это на самом деле так и есть. Я умолял ребе указать мне путь служения. Он мне ответил: «Нет одного пути. Никто не может сказать другому, какой путь надо избрать. Для одного это — путь учения, для другого — молитвы. Для третьего это могут быть милосердные деяния, четвертый должен поститься, а пятый — есть, и все эти пути ведут к Богу. Каждый должен узнать, к какому пути склонно его сердце, и тогда уже стараться изо всех сил следовать избранному.

-Вот именно, дорогой мой, — сказал Яаков Ицхак, — а служение кузнеца в его кузнице.

-Пусть так, — сказал Шимон, — но что общего с Люблином имеет вторая история?

Еврей смертельно побледнел в одно мгновение, как накануне покраснел, увидев ребе.

-Вы всегда говорите, — сказал он, не поднимая глаз и тихо, но так, что это звучало громче, чем если бы он кричал, — об изгнании Шехины, вы плачете при мысли о том, как она скитается на чужбине и падает, изнуренная, на землю. И это не пустые слова, это действительно так. Вы можете встретить Шехину на всех путях земных. Но что делаете вы, когда вы ее встречаете? Протягиваете ей руку помощи? Стряхиваете с нее дорожную пыль? И кто может это сделать лучше, чем люблинские ученики?

Шимон молчал с мрачным видом. Но Мойше Тейтельбойм наклонился вперед и ревниво спросил:

-Что ты! имеешь в виду, говоря это? Мы знаем, что только немногим, способным на высочайшую собранность души, позволено помочь Шехине приблизиться к собственному ее истоку. И что значит, что мы встречаем ее? Мы знаем, что она показывается только одаренным особой милостью Божьей, как, например, ребе Леви Ицхаку из Бердичева, который нашел ее в Кожевенном переулке. Да и что это за дорога, на которой, как ты говоришь, ее можно встретить?

Глаза Яакова Ицхака неотрывно смотрели на то место стола, где были вырезаны его инициалы. Он был бледен по-прежнему.

-Дорога эта, — сказал он, — по которой мы все идем навстречу телесной смерти. И здесь, где мы встречаем Шехину, добро смешано со злом, будь то вовне нас или внутри. В тоске изгнания, от которого она страдает, Шехина смотрит на нас, и взгляд ее умоляет нас освободить добро от зла. Когда мы освобождаем хоть крупинку истинного добра, то этим помогаем ей. Но мы отводим взгляд, потому что «не можем». Это случается с простыми смертными. Но здесь, в Люблине, никто не смеет сомневаться, что он «может», что он в силах помочь Шехине!

За столом сидел один ученик, недавно приехавший издалека к Новому году, он не пил. Он был учеником ребе Шлоймо из Карлина. Прошлым летом его учитель случайно попал в стычку между русскими и поляками и был ранен казацкой пулей. Тогда этот ученик основал свою общину. Но теперь он решил перейти к Хозе. Звали его Ури, но близкие друзья называли его Серафим. Он повернулся к Еврею:

-Говорить о Люблине может только тот, кто знает его изнутри. Что такое святыня, ты понимаешь, только войдя в нее. Кто знает Люблин, знает, что это — земля Израильская, двор этого дома — Иерусалим, молитвенный дом — Храмовая гора, а комната ребе — святая святых, и Шехина говорит его голосом.

-Это правда, — подтвердил Кальман, — когда человеку удается, как нашему ребе, всего себя целиком и полностью очистить и освятить двести сорок восемь частей тела и триста шестьдесят пять жил, тогда он становится быть достойным сосудом Шехины, и она говорит его голосом.

Яаков Ицхак молчал. Он сидел, положив на стол сжатые в кулаки руки, хоть бледность и сошла с его лица. Ишайя закрыл глаза.

Компанию охватило беспокойство. Многие ученики встали, двое или трое подошли к одному, который не сказал до этого ни слова, хотя обычно был самым разговорчивым из всех. Шутки-прибаутки так и сыпались из него. «Давай, Нафтоли!» — шептали они ему. Но он отвернулся от них и продолжал, как и прежде, смотреть на новичка так напряженно, как если бы хотел навсегда запомнить каждое слово и каждый жест его. Но через некоторое время он все же заговорил. Лицо его не сморщилось, не раздробилось на множество морщинок, как обычно, когда он рассказывал что-нибудь смешное. Оно оставалось спокойным и неподвижным.

-Нам весело, — сказал он, — нам весело, потому что нам хорошо здесь. И почему мы так веселы? Потому что мы здесь. Почему это так? Потому что здесь, в этом месте, происходит чудо.

-Чудо, — сказал Яаков Ицхак, — не такая уж важная вещь.

-Что же важно, — возразил Нафтоли, — если не чудо? Я расскажу вам об одном чуде, сотворенном ребе. — Он сел, как это было заведено, когда рассказывали о чуде, со скрещенными ногами на стол и продолжал: — Когда ребе жил еще в Ланцуте, там был один человек, который отроду был беден, но нажил богатство. У него было много домов, но дороже всего ему было место в синагоге, которое он купил, прямо рядом с ребе. Но потом колесо судьбы снова повернулось, и он потерял все, что имел. Но он не хотел продавать свое место в синагоге. И на все предложения отвечал: «Это плод трудов всей моей жизни». Но потом он дошел до того, что стал попрошайничать на улицах и к тому же пить, так что порядочные люди отказывались сидеть с ним рядом. Наконец некто, желая приобрести почетное место, скупил все его долговые расписки и представил пред раввинским судом. Но когда утром в субботу люди пришли в синагогу, бедняк был на прежнем своем месте, и они не посмели его потревожить. Вечером перед Днем покаяния, перед молитвой, освобождающей от необдуманных обетов, из ковчега выносится Тора и все бросаются к ней, чтобы поцеловать. Купивший место воспользовался этим моментом, когда законного владельца там не было, и занял его. Вернувшись, бедняк поднял скандал. Люди сбежались, чтобы помочь ему, началась свара, и свечи случайно загасили. Но когда все утихомирилось и хотели приступить к вечерней молитве, ребе вдруг закричал: «Вас судят на небе!» Все зарыдали, все обнялись со своими соседями с прежней любовью. Все продолжали молиться с горечью, но с обновленной душой. После молитвы ребе сказал: «Велика власть покаяния и возвращения к добру. Вам всем дарована жизнь». Так и случилось. В наступившем году не умер никто из бывших в синагоге.

-Чудо, — повторил Яаков Ицхак, — не самое важное.

-Что же важно, если не чудо? — вскричал Нафтоли. — Чудо есть доказательство пребывания Шехины среди нас.

-Важны, — сказал Яаков Ицхак, — слезы, важно покаяние, важна любовь. Важно, чтобы ребе освободил добрые силы и помог Шехине подняться из дорожной пыли. Чудо — это свидетельство, но так ли оно нужно, кто знает? Может быть, ребе прячется за чудесами, чтобы его никто не мог увидеть.

Но тут не выдержал Меир, младший брат Мордехая из Стабниц.

-Достаточно и предостаточно! Мы не нуждаемся в том, чтобы нас поучал невесть откуда взявшийся невежа, который не в силах понять ни кто такой ребе, ни что такое Люблин!

Волна раздражения прокатилась по комнате. Все вскочили и говорили друг другу что-то, яростно размахивая руками. Шимон, Меир и другие взобрались на стол и, сидя рядом с Нафтоли, стучали по столу оловянными кружками и кричали.

Яаков Ицхак разжал кулаки и с силой положил раскрытые ладони на стол. Жилы на руках резко вздулись. Дрожь пробежала по его правому виску. Неожиданно противоположная сторона стола приподнялась. Те, кто сидели на столе и успели за него схватиться, были подняты вместе с ним в воздух, другие попрыгали с него и упали на пол. Шимон ударился головой о низкий потолок.

-Сделай как было! — кричали стоявшие Яакову Ицхаку. На мгновение вздыбившись, древний стол замер, потом стал медленно и ровно опускаться, пока не встал крепко по-прежнему. Все молчали. Потом Иссахар Бер поднял руку.

-Да здравствует Еврей! — воскликнул он, и, хотя Меир, его учитель в тайном знании, зло нахмурился, повторил свое приветствие.

Легкая улыбка пробежала по тонким губам Яакова Ицхака.

-Евреем быть тяжело, — сказал он. Потом он взглянул на стол и спросил: — Кто вырезал мои инициалы?

Никто не знал.

-Почему, — продолжал он, — почему две буквы «йод»[4]одна над другой, а не рядом?

-Потому что рядом они обозначали бы имя Бога! — выкрикнул кто-то.

-По этому поводу, — сказал Яаков Ицхак, — я расскажу вам напоследок еще одну историю.

-Рассказывай! — закричали ему.

Все мирно уселись за длинный и узкий стол. Яаков Ицхак рассказал:

-Как важно для Еврея не превозноситься ни над кем, дружески выпивать и чувствовать себя равными друг другу, я узнал, еще когда учил алфавит. Я увидел в книге букву «йуд», которая так похожа на точку. И спросил учителя: «Что это за точечка?» — «Это буква «йуд»», — ответил он. «Эта точка — она всегда стоит одна, или их может быть две подряд?» — «Могут и две стоять друг за другом», — сказал он. «Как же они тогда читаются?» — продолжал я расспрашивать. «Когда два «йуда» стоят рядом, — отвечал он, — они означают имя Бога, будь Он благословен!» Скоро я заметил, что в Святом писании в конце каждого стиха стояли две точки, одна над другой. Я не знал, что это знак разделения, я думал, что это тоже буквы «йуд». «Здесь, — сказал я учителю, — повсюду написано Имя Божье, будь Он благословен». — «Нет, — ответил учитель, — когда два «йуда» или когда два еврея стоят рядом, они означают имя Бога, а когда один возвышается над другим — это уже не Божье имя».

Кальман краковский и Мордехай из Стабниц заказали еще меду и выпили за здоровье друг друга.