Через несколько дней старшие ученики, те, кто не жили в Люблине, разъезжались по домам. Собрался и Довид Леловский, хотя ему тяжело было оставлять друга среди людей, многим из которых он был не по вкусу. Прощаясь, он с нежностью спросил его: «Ну теперь ведь ты доволен, Яаков Ицхак?» Евреи молчал. Довид повторил вопрос. «Ребе внушает ужас», — сказал Евреи. Довид вздрогнул. «Он истинный человек», — сказал Довид, помедлив. Оба замолчали. Подошел Ишайя, который за время, что провел здесь, стал еще бледнее. С тяжелым сердцем уехал Довид домой.

Через некоторое время уехал и ребе, никто не знал куда. Ученики шептались между собой, что это одна из тех поездок, которые ребе время от времени предпринимал по примеру Баал-Шем-Това, приказывая кучеру отпустить вожжи и дать лошадям ехать, куда им хочется, без всякой цели. Во время таких путешествий случались странные происшествия, о которых потом кучер рассказывал боязливо, с темными намеками на чудеса, совершенные ребе.

Перед отъездом ребе сделал две вещи, смысла которых никто не понял. Он приказал, чтобы во время его отсутствия молодой Яаков Ицхак принимал молодых людей, желающих поступить в учение, и чтобы он разрешал сложные споры, касающиеся Торы. Это было странно, потому что в Люблине тогда был Йуда Лейб из Закилкова, самый старший из учеников. Кроме того, ребе послал Еврею одну из своих рубах с наказом сразу же ее одеть. Яаков Ицхак был в смятении от обоих этих распоряжении. Он подошел к ребе, когда тот уже садился в повозку, поблагодарил за подарок и попросил освободить его от поручения, для которого он был слишком неопытен. « Ты — правильный человек», — сказал ребе. «Может быть, можно еще с этим погодить?» — спросил Яаков Ицхак. «Должно отдать необходимые распоряжения, прежде чем лошади увезут отсюда», — ответил ребе.

На следующий день сразу после молитвы Еврей в новой рубахе пришел в дом ребе и расположился в прихожей, чтобы исполнить свой долг. В это мгновение вошли несколько чужаков. Он посмотрел на них вопросительно, чтобы определить, не хотят ли они поступить к ребе в учение. И тут случилось нечто, что испугало его, как ничто в жизни не пугало. Он взглянул на одного из вошедших, вполне заурядного на вид человека, а потом невольно перевел взгляд на его лоб. И вдруг как будто пала завеса. Он оказался на берегу моря, огромные волны вздымались до небес. И вдруг они тоже разорвались пополам, как завеса, и показался человек, совершенно непохожий на вошедшего, но на лбу его была такая же печать, которую Еврей увидел у него. Вдруг волны поглотили его, возник другой человек, непохожий на прежнего, но с той же печатью на лбу. Но и он исчез, а глубина порождала еще и еще странные образы, но все были с той же печатью. Еврей закрыл глаза. Когда он открыл их, снова все стало, как прежде, — та же комната и вполне обычный человек перед ним. Долго он не решался посмотреть на него во второй раз. Когда же он это сделал, все повторилось: снова разверзлась бездна, а из нее возникали образ за образом. Но теперь Еврей победил смятение своего ума и решил выполнять свое простое и ясное задание. Он стал рассматривать всех пришедших, стараясь понять суть каждого. Он погружал каждого в глубину своей памяти и держал глаза открытыми, пока мог. И, наконец, на четвертом или пятом человеке он почувствовал, что что-то в нем изменилось: его взгляд проникал в глубину, скользил по ней с немыслимой быстротой. Он стал видеть сквозь человеческую оболочку первоначальный, древний образ.

Смятение, которое он победил, снова вернулось к нему, когда кончилось время утренних посещений. Он пошел не к себе, а в дом молитвы и учения, надел талит и тфиллин, сел напротив ковчега и погрузился в безмолвную молитву. Тут случилась удивительная вещь, одновременно и смешная, но потом уязвившая его еще больше.

К западу от Люблина на берегу большого пруда располагалась деревушка Винава, теперь она входят в городскую черту. Это небольшое продуваемое со всех сторон ветром скопление деревянных домишек по обе стороны от синагоги. Когда Хозе уехал из Ланцуты (а там он поселился сразу, как ушел от своего учителя ребе Элимелеха), ему понравилось это место и он остался здесь, говорят, по ангельскому повелению. В городе ему не дали поселиться яростные враги хасидского пути. На самом берегу пруда жил человек, взявший в аренду шинок. Вся его жизнь протекала в мучительных и почти всегда бесплодных попытках оплатить аренду. Денег не было никогда. Но как только ребе переселился в Винаву, все изменилось. Каждый раз, когда приближался срок выплаты, шинкарь шел к ребе, и его молитва делала чудо — деньги всегда находились самым непредвиденным образом. Когда ребе уехал в Люблин, сила его молитвы все равно помогала шинкарю.

Неподалеку жил другой шинкарь, тоже арендатор. И вот в то время, о котором мы ведем речь, случилось, что ему нечем было заплатить. Жена его уговорила последовать примеру первого шинкаря и пойти к ребе в Люблин. Он приехал, и ему сказали, что ребе в отъезде. Он не поверил этому — не может ребе разъезжать просто так, без дела. Он пошел к цадику домой, там ему сказали то же самое. Он опять не поверил и пошел в Дом молитвы. Там он увидел человека в талите и тфиллин. «Никто кроме ребе, — подумал он, — не будет сидеть здесь в разгар дня в таком наряде». Он подошел к сидящему и протянул ему записку с просьбой и «искупительные деньги», объясняя свое дело. «Я не ребе», — сказал Еврей. Это было слишком для опечаленной души шинкаря, и, поняв, что это не ребе, он упал в обморок. Еврея это странное происшествие и позабавило, и огорчило. Он привел упавшего в чувство, помог ему подняться и сказал: «Хорошо, если ты говоришь, что я был ребе, то я — ребе». «ребе, — спросил шинкарь, рыдая, — что мне делать?» — «Ты говорил псалмы, чтобы обрести помощь в беде?» — «Ну еще бы!» — ответил шинкарь. «Ты говорил псалмы по ночам, когда кругом тихо и тебе никто не мешает?» — «Я слишком устаю к ночи, ребе, много работы днем, к ночи на меня нападает глубокий сон». — «Тогда купи, — сказал Яаков Ицхак, — большого петуха. И как только он закричит, вставай и молись. Каждое слово произноси всем сердцем, и твоя молитва будет не напрасной». Шинкарь поблагодарил и ушел. Еврей еще час сидел в доме молитвы. Время от времени он разражался смехом. Но это был печальный смех.

На следующее утро с первыми лучами солнца по еврейским переулкам Люблина бежал человек. В нем узнали вчерашнего посетителя. «Где ребе?» — кричал он. «Ребе в отъезде» — говорили люди. «Где ребе, — спросил он, — с которым я вчера здесь разговаривал?» — «Что еще за ребе?» — переспрашивали его с удивлением. Но этот человек больше не мог удерживать в себе то, о чем ему хотелось рассказать. «Я нашел клад!» — крикнул он. Не сразу он смог рассказать связно о том, что с ним случилось. Когда петух закукарекал, он спал сладким сном. Желая устранить помеху, он схватил что-то с полу и изо всех сил ударил в стену. При этом вдруг от удара выпал кирпич, и рука его, уйдя в образовавшееся отверстие, ударилась обо что-то металлическое. Он зажег свет и увидел маленький ящик. Он вскрыл его и нашел там сверток с серебряными гульденами! Очевидно, они были спрятаны его дедом, который погиб во время воины, не успев рассказать свою тайну.

Молва об этом облетела все закоулки. Все судачили о «ребе», высказывали разные догадки. Наконец эта история дошла до Еврея. Больше он не смеялся. Ему казалось, что рубаха жжет ему тело.

Когда он пошел совершить омовение, за ним по пятам следовал странного вида человек. Он был страшно худ, на нем был желтый драный халат, а на почти лысой голове — крошечная шапочка. Еврей не обратил на него внимания, зашел в микву и уже было вошел в воду. Но тут этот человек подошел к нему и заговорил хриплым голосом: «Ребе, — сказал он, — дай мне что-нибудь». — «Видишь, у меня пустые карманы, — отвечал Яаков Ицхак, — нет ни гроша». — «Ребе, — сказал человек, распахивая кафтан, — у меня нет даже рубашки». Еврей содрогнулся, вглядевшись в этого желтого человечка. «Возьми мою», — сказал он.

Человек взял рубаху и исчез.