Среди учеников Хозе Иуда Лейб из Закилкова был самым старшим.

Он пришел к ребе Элимелеху одновременно с учителем. Когда Хозе уезжал, он оставался за главного. Ребе Элимелех в свои последние годы жил очень уединенно, учениками занимался именно Йуда Лейб. Самых ревностных среди них, с которыми он неустанно занимался, называл лейб-гвардией, но не говорил, кого они защищают и от кого. После смерти учителя они уехали вместе с Йудой Лейбом в Закилков. Но вскоре случилось нечто непонятное. Однажды Хозе спросил кого-то из посетителей, где Йуда Лейб. «Он со своей лейб-гвардией», — отвечали ему. «К субботе они будут у меня», — сказал Хозе. В ту же ночь самый верный из лейб-гвардейцев выскользнул из дома и оказался в Ланцуте. На следующую ночь трое последовали его примеру. К концу недели никого из лейб-гвардии не осталось.

-Есть ли кто-нибудь еще у него? — спросил Хозе у того, кто пришел последним.

-Ни единого, — отвечал тот.

-Тогда он сам придет теперь, — сказал Яаков Ицхак. Прошло десять дней, прежде чем это случилось. Был вечер.

-Никого не впускай сегодня, — сказал Хозе габаю, — я хочу сегодня лечь пораньше.

Когда Йуда пришел, его не впустили. Он не повышал голос, это было не в его правилах, но медленно и настойчиво повторял, что должен видеть ребе. Дверь открылась, и на пороге появился тот, кто годы был ему лучшим другом, в халате и трубкой в зубах. Вид его был непривычно величественным.

-Что случилось? — спросил Хозе. Габай скрылся.

-Ты забирал моих учеников, — сказал Йуда.

-Я никого не забираю, — сказал Хозе, — я беру тех, кто сам приходит.

Йуда стоял все еще в дверях.

-Подумай о ребе Элимелехе, — призвал он.

-Если бы он сейчас пришел, он бы тоже стоял на пороге, — сказал Хозе. — Как говорится в Мидраше: «Если бы Шмуэль жил тогда, когда вождем поколения был Эфта, то он бы поклонился Эфте». Нужно знать, кто вождь поколения, а тот, кто не знает, тот просто дурак, — он растянул последнее слово.

Тогда Йуда поклонился ему и остался в Ланцуте. Но жил он там не как ученик, а как соученик ребе, он носил по субботам такой же белый халат и сидел рядом с ребе во главе стола.

Йуда Лейб был худощавый, раньше времени поседевший

человек. Разговаривая, он не делал никаких жестов. Шаги его всегда были размеренны. Если он опирался на двоих людей, то ни к одному не склонялся. Его стремление к знанию осталось таким же, как в юности, и ни в чем он не находил удовольствия, кроме как в учении. Никто не мог обвинить его хоть в малейшем нарушении правил. Когда к нему обращались, он отвечал не сразу, а подумав. Он не любил смотреть на людей, но и ничего другого он не любил.

Через день после происшествия в микве он собрал у себя нескольких учеников. С Кальманом, которого упрашивал не уезжать, он полчаса беседовал, а потом тот все-таки уехал, покачивая головой. Из старших, кроме Шимона, который ворчал под нос больше, чем обычно, был Нафтоли. Он не относился серьезно к тому, по поводу чего они собрались. Он весело разговаривал с соседом и, казалось, смеялся над этим. Иссахар Бер, которого Меир накануне преследовал, цитируя каббалистические сочинения, с тем чтобы открыть глаза на опасность, исходящую от Еврея, уклонялся от приглашения, но все же вынужден был прийти. Меир, брат которого уехал, сидел безмолвно, но глаза его сверкали. Среди младших были двое особенно привязанных к Иегуде. Один из них — Иекутиль — казался воплощением глупости, которую он сумел обратить в добродетель. Второй, по имени Айзик, гордился своей хитростью. Он старался все время напоминать о ней своему обожаемому учителю.

Реб Йуда Лейб коротко объяснил, почему он собрал их: причина была в невозможном поведении новичка, который вел себя так, будто он сам ребе. «Пока ребе был здесь, он вел себя крайне почтительно, смотрел ему в рот. Стоило ребе уехать, как он стал принимать приходящих и вглядываться им в душу, как ребе, будто он мог там что-нибудь увидеть! А теперь он уже начал творить чудеса...»

Но тут, как и в памятный вечер за длинным столом, Иссахар Бер вскочил и поднял руку. Он так волновался, что начал заикаться, но потом овладел собой.

-Нет, это ложь. Это Сатана, нашептывающий злое, говорит твоими устами! Способность совершать чудеса сама избрала Еврея. Оставь его в покое! — С поднятой рукой он пошел к выходу, остановился и крикнул еще раз: — Не трогай его! — и взмахнул угрожающе рукой, прежде чем выйти.

-Он помешан на чудесах, — сказал с усмешкой Нафтоли. — Он хуже меня. Его волнует только чудо, а не тот, кто творит его.

Йуда и бровью не повел, он как будто не слышал слов Иссахера Бера. Замечание Нафтоли он тоже как будто бы пропустил мимо ушей, хотя то, что тот сказал, имело отношение к его собственным словам:

-Египетские маги тоже творили чудеса и знамения. Что общего они имели с чудесами Моисея? Ничего, только видимость похожа. Нет большей опасности, чем фальшивое чудо. Нам нужно быть бдительными.

Он замолчал. В тишине раздался крик Нафтоли, который поразил всех тем, что в нем не было и тени насмешки и веселости, как обычно.

-Ребе бодрствует за всех нас, он знает, что делает!

Йуда Лейб помедлил с ответом.

-Там, где есть великий свет, — сказал он потом, — там собираются силы тьмы, чтобы его поглотить. Но как они могут к нему приблизиться, такие, как они есть? Они должны сами одеть одежды света. А свет привлекает свет.

Уже некоторое время Меир сидел, как будто готовясь к прыжку.

И вот он взорвался:

-Разве мы не наблюдаем вот уже целый год, — сказал он гневно, — как злые силы стремятся обмануть цадика? Разве не проник к нам их посланец, и ребе терпит его! Сам ребе говорил мне, что чудовище было послано к нам с небес. Но в первый раз его разоблачили, теперь они послали другого, более тонкой выделки.

-Хочу вам кое-что рассказать, — вставил Шимон, — я был вчера вечером у родных в Винаве. Когда я шел к дому, дорогу мне преградил наглый нищий и стал вымогать у меня милостыню. «Таким, как ты, я не подаю», — сказал я и пошел дальше. А он бежал за мной, почти наступая на пятки. «А молодой ребе дал мне рубашку!» — крикнул он мне вслед. «Какой молодой ребе?» — «Такой широкоплечий!» Ужасное подозрение возникло во мне. «Покажи эту рубашку», — сказал я. Он скинул кафтан. На воротнике рубашки была голубая вышивка. Я потом спросил сестру Айзика Рохеле, она стирает для ребе, она подтвердила, что это его рубашка. Вот что подарил «молодой ребе»! Вспомните, как он огорчил ребе во время прощальной субботней трапезы, а тот по своей доброте не захотел обращать на это внимания. И вот теперь этот выскочка показывает все свое презрение к учителю, отдавая бесценный дар проходимцу, чтобы показать, как мало он на самом деле ценит все, что связано с ним!

-Мы должны посоветоваться, что нам делать, — сказал Йуда Лейб.

-Разрешите мне вставить словечко? — спросил Иекутиль.

-Говори, — сказал Йуда Лейб неохотно, потому что никогда не знаешь, что скажут глупые уста.

-Мне кажется, — сказал Иекутиль, — что, когда пройдут сто двадцать лет, выскочка может попытаться занять трон.

Высказанная так грубо мысль причинила всем острое ощущение неловкости и стыда. Но она уже была высказана и требовала ответа.

Айзик, самый горячий последователь Иегуды Лейба, понял, что теперь его черед говорить.

В жизни Айзика было одно странное и загадочное происшествие. Когда он был ребенком, отец его владел в одном маленьком городке домом, где снимал комнату брат ребе. Однажды он не смог заплатить, и его выставили на улицу перед самым Рош Ашана. Говорят, что когда ребе, живший тогда в Ланцуте, узнал об этом за два дня до праздника, то пробормотал: «Будет потеря». В тот же день отец Айзика вышел из дому, чтобы закрыть ставни, и больше его никто никогда не видел. Еще ребенком Айзик пошел к одному из цадиков, чтобы узнать, когда вернется его отец, но напрасно. Когда ребе оставил дом ребе Элимелеха и осел в Люблине, ему помог устроиться там один из его приближенных хасидов, который был дядей Айзика. По его просьбе ребе взял в дом Айзика и его сестру Рохеле. Она вскоре стала вести хозяйство, на ней был весь дом, а брат стал учиться. Он не оставлял надежды, что ребе скажет ему однажды, где его отец, но спрашивать не решался. Когда ребе обращался к нему, он отвечал, не поднимая глаз. Он очень привязался к Иегуде Лейбу и всегда был рядом с ним.

-Разрешите мне, — сказал он, приподняв, как он это делал всегда перед тем, как начать говорить, свое и без того кривое левое плечо, — разрешите предложить, что нам делать дальше касательно ребе?

-Говори же, Айзик, — сказал Йуда Лейб, и впервые в его голосе звучала какая-то теплота.

-Я думаю, — сказал Айзик, — нам нужно обратиться к ребецен, жене ребе.

Все замолчали. Но было видно, что это предложение им понравилось, всем, кроме Нафтоли, который, когда они принялись обсуждать детали этого плана, резко рассмеялся и как бы между прочим сказал:

-На меня вы тут не рассчитывайте.

Говорить с женой ребе было поручено Айзику.