Назавтра была пятница. Пятница сама по себе не имеет значения, она — вестник и предтеча грядущего дня. В Люблине ученики сразу же после утренней молитвы начинали готовиться к субботе, приступали к уборке дома, где учились. Со скамеек сметалась будничная пыль, мылись полы. Тут вошел ребе. Было сразу же заметно, что он только что совершил очистительное омовение, второе в тот день. Обычно он непременно делал это на рассвете. Волосы были еще влажные, он отряс с них воду. Потом подошел к ученикам, беря у каждого трубку, и, крепко затянувшись, отдавал ее владельцу. Раньше это было обычным ритуалом, но уже давно было оставлено. Все бросили уборку и смотрели на него в изумлении.

Потом он вошел в дом и приказал габаю начать прием пришедших отовсюду и уже несколько дней ожидающих его хасидов (в последнее время он избегал посторонних). Ребе не ограничивался в этот раз произнесением священной формулы «Да воссоединяется Господь, благословен Он и его Шехина», а всматривался в лица, вчитывался в записки с просьбой о молитве, внимательно всех выслушивал, и его суждения были так неожиданны и тонки, что поражали многих. Одному арендатору, жаловавшемуся на то, что он не в состоянии внести арендную плату, ребе посоветовал продать в счет выплаты все запасы, потому что следующий урожай будет очень богатым и цены упадут, так что ему нечего бояться. Другому, который жаловался на мучающие его сомнения и невозможность с ними справиться, ребе рекомендовал спать с открытым окном, заметив, что в непроветренном помещении душа задыхается.

К нему привели душевнобольного мальчика. Вместо того чтобы читать над ребенком, как это обычно делается, благословения и молитвы, ребе отвел его в сторону и пустился с ним в оживленный разговор. Было слышно, что мальчик поначалу отвечал нелепым бормотанием, потом вдруг удивленно вскрикнул, а потом заговорил, говорил долго, и только изредка его рассказ прерывался их общим смехом. Наконец ребе подозвал его родственников и велел им каждый день в это время приводить к нему мальчика и ни в чем ему не мешать, так как он ничего дурного никому не сделает. Мальчик, услышав это, весело засмеялся и громко подтвердил: « Ничего плохого я не сделаю».

Уже некоторое время с улицы доносились шум и крики, но ребе был слишком занят, чтобы их замечать. Но теперь крики «Довид!», «ребе Довид!» донеслись и до его слуха. Он вышел на улицу. Прямо у дверей шумела небольшая группа хасидов, явно только что приехавших издалека. Они толпились вокруг длинной телеги, запряженной двумя белыми крепкими лошадьми. Перед ней стоял кучер, которого, отняв у него кнут, держал за воротник какой-то необычайно крепкий парень, держал без всяких усилий. Однако кучер не мог и пошевелиться, а тем более сбежать, чего он явно страстно желал. Лицом к лицу с кучером стоял другой человек, вокруг него теснились ученики, они подпрыгивали, хлопали в ладоши и кричали: «Ребе Довид!» Человеку этому было ближе к пятидесяти, чем к сорока, он носил чистенький, хотя залатанный кафтан, перевязанный соломенным шнуром, а на густых блестящих вьющихся кудрях вместо обычной меховой шапки красовался тряпичный картуз. Лицо его дышало юношеской свежестью, ни единой морщинки не было ни под глазами, ни на лбу. Он что-то взволнованно втолковывал кучеру, но без всякой грубости, не выходя из себя. Стоило ему увидеть цадика, как он замолчал и низко поклонился ему. И все пришедшие последовали его примеру. Даже здоровый парень, державший возчика за воротник, не выпуская его из могучих рук, поклонился. Все стоявшие рядом не могли оторвать глаз от этого странного молодого человека и с удивлением заметили, что он покраснел до корней волос при виде ребе, хотя был уже не юнец, лет на двадцать всего моложе ребе Довида. Поздоровавшись, Довид стал быстро рассказывать люблинцу о том, что произошло. «Ребе, — кричал он, — что поделаешь с таким человеком! Он бьет своих лошадей! Как это можно — бить лошадей! Когда мы ехали к вам, по дороге все больше и больше хасидов с мешками и сумками подсаживались на телегу. Наконец я не выдержал. Мне стало больно видеть, как лошади надрываются и кротко тянут тяжелый воз. Я намекнул людям: мол, братья, слезем ненадолго. Тотчас все спрыгнули, а поклажа осталась на телеге, мы шли за ней. Можно подумать, что лошади побежали бойчее. Не тут-то было! Они шли медленно, сообразуясь с нашим шагом. Лошади — умные звери, чуткие животные, они понимают. Что же, вы думаете, произошло? Этот кучер вышел из себя. Вместо того чтобы радоваться, что люди берегут его имущество, он стал яростно хлестать лошадей. «Что ты делаешь?! — закричал я. — Разве ты не знаешь, что Тора запрещает мучить живые существа?» — «Полагается, — отвечал он, — людям на телеге сидеть». — «Но мы тебе столько же заплатим, как если бы мы ехали на телеге». — «Полагается!» — кричал он. «Но зачем же, — спросил я, — ты бьешь лошадей?» — «Это мои лошади», — такой он дал ответ. «Это еще не причина их бить», — говорю я. «Это бессмысленные животные», — говорит он. Видели бы вы, как они насторожили уши и прислушались, они понимали, что о них идет речь. « Ты думаешь, — спросил я, — что они везут телегу, потому что боятся побоев? Нет, они везут потому, что хотят везти». И что, вы думаете, он на это ответил: «Не желаю с вами спорить», — и еще сильнее стал колотить лошадей. И тут...

Вдруг кучер перебил его:

-Ребе, сжальтесь, дайте молвить словечко.

-Что скажешь, Довид? — спросил ребе.

-Пусть говорит, — сказал Довид из Лелова.

-Говори, Хайкель, — сказал ребе, который знал по именам всех возчиков в округе.

Довид в это время снял свою шляпу, на голове его осталась только крохотная кипа, наполнил ее припасенным в кармане овсом и протянул лошадям.

-Ребе, — сказал Хайкель, которого все еще держали за воротник, — разве я не знаю отлично, кто это такой? Хоть я и не из Лелова, но разве я не бываю там хоть раз в неделю? Разве я не слышал, что люди о нем говорят? Им, леловским, как будто и говорить больше не о чем. Знаю я, что он сам цадик, хоть и считается всего лишь вашим учеником, но он же сумасшедший! Разве не сбегаются к нему отовсюду хасиды с записками, разве они не были бы счастливы, если б он разрешил отдать ему «искупительные деньги»? Так нет, он не разрешает! Он не думает, чем кормить жену и целую ораву детишек! В своей лавчонке он торгует ровно на столько, что — бы прожить один день. «А не купите ли лучше вон у той вдовы справа, — говорит он покупателю, — или вон у того благочестивого человека?» покупатель уходит, ничего не купив, а он садится и принимается за учение. Вы видите этот кнут, который у меня отняли, его я купил у него. И знаете, что он сказал, пока я выбирал? «Этот кнут, — сказал он, — для щелканья, а не для битья». Разве это не безумные слова? Нет, вы только послушайте, как он вел себя в этой поездке. Мы должны были быть здесь еще вчера. Ведь мы выехали из Лелова сразу после праздника Торы! В первом же городишке он приказал остановиться, созвал детишек, стал раздавать им сласти да еще подарил всем дудочки. Но это бы ладно! Он еще усадил их всех на телегу и приказал возить по всему местечку. Дети ездили и дудели полдня. Но и это еще не все! Стоило приехать в любое местечко, где жил хоть один еврей, он говорил, что должен его навестить, потому что в прошлый раз, когда он здесь был, тот болел, и надо узнать, как он себя чувствует, а у другого дочь выдавали замуж, вышла ли она, и он ходил к ним и узнавал, а я должен был стоять и ждать. Конечно, весь Израиль — его братья! Я наконец разъярился! Ну кого же мне бить, как не лошадей?!»

-Правда ли все, что говорит этот человек? — спросил ребе. — Правда ли, что в каждом местечке ты заставлял его ждать, уверяя, что везде живут твои братья?

-Да, это правда, — отвечал Довид из Лелова, — и я должен объяснить вам, как это все получилось. Когда я впервые появился у вашего и моего учителя, великого ребе Элимелеха из Лизенска, он не хотел, как вы знаете, сначала меня принять из-за того, что я слишком много, по его мнению, постился. Я спрятался у него за печкой, он все равно выгнал меня. В субботу я не дождался от него ни единого слова. Но когда я вернулся на следующий день, он вышел и радостно приветствовал меня. Сейчас я расскажу вам, что случилось со мной в этом промежутке. Ранним утром в воскресенье после бессонной ночи решил я, что мне нужно жить по-новому и долго этому учиться, прежде чем меня примет к себе ребе Элимелех. Так что я отправился домой. В первом же местечке меня заметил какой-то еврей, выглядывавший из окна своего дома, и крикнул: «Стой!» Я остановился, а он говорит мне: «Подумай, здесь живет твой брат среди совсем чужих людей. Как можешь ты спокойно пройти мимо и не узнать, как ему живется?» Я зашел к нему, мы долго говорили с ним и расстались хорошими друзьями. И потом, когда я вышел на дорогу, я понял вдруг, что не должен проходить мимо дома, где живет еврей, не поговорив с ним по-братски. Как только я поклялся себе в этом, в моем сердце вдруг произошла перемена. Я понял, что такое любовь к Израилю, и осознал, что чувство это прежде было мне незнакомо. Какая-то сила наполнила мое сердце верой и повернула меня в обратный путь. Так и получилось; я пришел к ребе Элимелеху, и он вышел мне навстречу и радостно принял меня. С тех пор я всегда исполняю эту свою клятву, и в этой поездке тоже.

-Хорошо, — сказал ребе и помолчал. Потом он, улыбнувшись, спросил: — Ну а кнут ты и вправду у него отнял?

-Это правда, — ответил Довид. — Но, конечно, не собственными руками. Надо было остановить это избиение невинных животных. Но у меня не хватило бы сил. Поэтому

я попросил моего друга. Я хотел представить все это дело на твой суд и сказал другу: «Как только повозка остановится, держи его за воротник, да покрепче, Яаков Ицхак...»

-Что? Что ты сказал ему? — Переспросил ребе.

-Только, чтобы я держал его покрепче.

-Нет, что еще?

-Ничего, я только сказал: «Яаков Ицхак...»

-Как? Яаков Ицхак?

-Да, так его зовут, вот он, — и с этими словами Довид вывел вперед человека, который вынужден был, наконец, отпустить воротник кучера и кнут. Он стоял перед ребе и все больше краснел. Все глядели на него. У него были широкие плечи грузчика, но при этом очень прямая спина. Голова у него была большая, но узкая, темные волосы оттеняли бледность его лица, нос выдавался резко вперед, как будто рос прямо изо лба, мягкий рот. Все смотрели на его большие руки с нежной кожей и тонкими пальцами — по ним трудно было догадаться о его огромной силе.

В этот момент из толпы любопытных выскочил странный человек в тулупе и белой овечьей шапке, ровными шагами прошел, раздвигая толпу, прямо к Яакову Ицхаку, стукнул его в плечо и крикнул по-польски: «Вот это Еврей!» И больше его не видели. Те, кто видели его, верили, что это был пророк Илия, о котором известно, что он бродит по земле, одетый в одежду того края, где находится, и говорит на языке той страны, где бродит. А молодого Яакова Ицхака с тех пор иначе и не называли, как Еврей, а позднее в хасидском мире — Святой Еврей.

Тут снова заговорил ребе, он сказал: «Да будут благословенны пришедшие!» — и протянул ребе Довиду из Лелова левую руку. «Да будет благословен пришедший», — сказал он и протянул правую руку Яакову Ицхаку.

В это время Хайкель с кнутом и повозкой успел исчезнуть из поля зрения...