Известно, что реб Буним дал прозвище Еврею — Золотой Колос. Это нуждается в объяснении. Неверно было бы думать, что он назвал его так после того, как увидел во время одного из своих путешествий в королевской сокровищнице искусно сделанный из золота колос с золотыми же зернышками. Буним любил петь утренние молитвы в полях. Существует легенда, что однажды ему явился там в одежде странника наш праотец Исаак, который, как гласит Писание, «уходил в поля, чтобы размышлять». Исаак говорил с ним. Буним часто бродил подолгу в зреющих пшеничных полях и не мог надышаться запахом полей, «благословленных Богом». Говоря «золотой колос», он имел в виду полноту созревания, благословенную зрелость, которая проявляется внешне в золоте хлебов. И когда он подчас срывал колос и с благоговением жевал зерна, к его молитве прибавлялась питательная сила, заключенная в живом и наливающемся колосе.

Нечто от этой восторженности, с которой он смотрел на поле, появлялось у него в глазах, когда он смотрел на Еврея, ставшего после случая с калеками его самым любимым учителем. Он восторженно глядел, как тот с неизвестным ему раньше спокойствием курит, долго вдыхая дым, или как он с той же невозмутимостью откусывает кусочек коричного печенья, искусно испеченного для мужа Шендель Фрейде. Хоть она часто сердилась на него, но пекла печенье все равно вкуснейшее. Герский ребе, знаменитый ученик Бунима, рассказывал, что Буним говорил: «Когда Еврей курил, душа его была такой высоты, какой бывает у первосвященника в миг воскурения благовоний, а когда он ел печенье — как у первосвященника, приносящего жертву».

-Ребе, — сказал однажды Буним, — хоть вы и не принимаете молитвенных записок и не толкуете Тору по субботам, все равно вам не избежать своего предназначения и своей судьбы, вы должны встать во главе своей общины.

-И вы так заговорили, Буним, — отвечал Еврей. — Должна ли ложь клеветников стать правдой?

-Что вам за дело до клеветников?

-Я не хочу, чтобы они оказались правы.

-Но, ребе, подумайте, когда кто-то приходит к вам и просит совета, вы не отказываете ему. Когда другой приходит к вам и спрашивает, как ему спасти свою душу, вы помогаете ему. Разве все эти люди уже не составляют общину, не являются уже вашими учениками?

-Я должен помочь каждому, кто обращается ко мне, встать на верный путь. Но не может возникнуть община там, где человек, который мог бы стать во главе ее, не хочет этого.

-Сообщество возникает не по его воле, а потому, что он обладает нужной для этого сущностью.

-Но если он не хочет этого?

-Вы все равно будете вынуждены захотеть.

-Что может меня принудить к этому?

-Кто как не Бог, все равно каким образом!

-Он не принуждает!

Буним боялся нарушить обретенное ребе спокойствие. Но даже и в дружбе есть нечто более высокое, чем забота о друге. Он тихо сказал:

-Он сам сказал: «Я буду в том, кто будет там». Он не скован в образах своего проявления. Если он хочет наставить человека на путь, он может прибегнуть к силе.

-Это жестоко.

-Он не сентиментален. Он суров и милостив. Иов свидетельствует об этом.

-Не говорят ли наши мудрецы: «Прильни к проявлениям Его?» Не должны ли мы ревностно подражать Ему?

-Мы должны подражать его милосердию, которое Он открывает нам, но не Его суду, который нам не вынести.

-Буним, я знаю кое-что о суде Божьем, и он так же непостижим для меня, как для Иова.

-Его суд иногда бывает мягок, Он не карает, а ведет, Он подталкивает.

Они замолчали. Буним заметил, что хотя Яаков Ицхак страдает, но все равно не теряет своего необыкновенного спокойствия.

-Было время, — сказал Еврей, — когда я сомневался, так ли уж мы необходимы.

-Что вы имеете в виду?

-Вот что: действительно ли необходимы сообщества и вожди сообществ? Не довольно ли одних святых книг? Я мечтал о том, чтобы возникло поколение чтецов, которые живыми голосами говорили бы живому сердцу. Но этого было бы недостаточно, я понял, что сообщество есть только частица будущего союза всех людей. Нет, мы нужны, но не только для исправления людей. Богу важно не только то, что мы делаем или чего не делаем; точнее, Ему важно, как именно мы это делаем или не делаем. А об этом не написано в книгах.

-Ребе, — сказал Буним, — в Данциге многие купцы удивлялись, почему я, так хорошо зная Тору, все-таки трачу деньги на поездки к цадикам. Какой мудрости могут они научить меня, которой не содержалось бы в книгах? Я пытался объяснить им, как мог, но они все равно не понимали. Однажды они пригласили меня на какое-то представление. Я не пошел. Вернувшись из театра, купцы рассказывали о замечательных вещах, которых прежде не видывали. «Я знаю, о чем вы говорите, я ведь прочел афишу, знаю содержание и действующих лиц». — «Все равно ты не можешь представить себе то, что мы видели». — «Теперь, — сказал я, — может быть. Вы поймете разницу между книгами и цадиками. И вот...».

Дверь отворилась. И вошла очень молодая женщина, толкая перед собой деревянную коляску, в которой гукал бойкий младенец. Было видно, что она боится оставить его без присмотра хоть на мгновение. Если бы не пышная грудь и крутые бедра, ее можно было бы назвать стройной, можно было бы назвать хорошенькой. Если бы не огромный длинный нос, который, когда она молчала (а это случалось редко), выражал все ее чувства. Если она была чем-то взволнована (а это было ее привычное состояние), она, прежде чем заговорить, склоняла набок свою маленькую головку, сверкая красивыми серыми с коричневыми точками глазами.

-Ицикель, — сказала она тоном, который мог показаться мягким, но в котором явственно звучала способность мгновенно переключиться на ужасный визг, — я хочу поговорить с тобой, и именно при реб Буниме, потому что он — умный человек.

-Она подслушивала, — прошептал Буним на ухо Еврею, — удивляюсь, что она так долго терпела и не входила.

Чуть спокойнее Шендель продолжала:

-Прислушайтесь к тому, что я скажу. Я требую! Так не может продолжаться!

На лбу у нее выступила капля пота, верный признак, что она вот-вот потеряет способность изъясняться по-человечески и разразится неостановимым потоком слов.

-Тебе нет дела ни до чего, Ицикель, — начала она, — кроме твоих снов, которые ты видишь даже наяву, твои бессмысленные сны — это все, что тебя волнует. Ты забываешь, что у тебя есть жена. Ты забываешь, что у тебя есть сын. Только твои сны заботят тебя, а мы тебе безразличны. Мы можем погибнуть, разве нет? А тебе все равно. А надо бы забыть о снах, надо вернуться к реальности и решиться на что-то, ведь люди сами прибегают к тебе, сходят с ума, тебе надо только протянуть руку, но ты ее прячешь за спину. Ты слишком высокомерен, чтобы обращать внимание на их просьбы. О, конечно, ты ведешь себя дружески, но в сердце ты высокомерен. Я знаю, нет никого холоднее тебя. Я боюсь, когда ты смотришь на меня этими отстраненными далекими глазами, так же ты смотрел и на бедную Фогеле, такими же далекими глазами. Ты помнишь, каков был ее конец и что с ней случилось?

Яаков Ицхак молчал.

-Это тебя не волнует, — продолжала она. — Ты так далеко. Ты в своих снах. Но я-то никогда не забуду, как она сидела здесь и вышивала, стараясь не плакать, а ты был здесь и не здесь. Ты думал, я слишком маленькая и ничего не понимаю. А я отлично видела, как она старается не заплакать, а ты бродил по комнате, весь погруженный в свои пустые видения. Но со мной это не пройдет. Я не допущу этого. От меня ты не убежишь, как от нее.

Яаков Ицхак молчал.

-Человеческая душа может корчиться в муках у твоих ног, — кричала Шендель, — тебе что за дело? Ты уходишь в свою комнату молиться... Я удивляюсь, что такой, как ты, вообще осмеливается молиться. А люди верят тебе, вот что странно! Они верят тебе больше всех, они даже думают, что ты можешь творить чудеса. Соверши чудо — прокорми свою жену и ребенка! Если бы мама не приехала к нам, мы бы умерли с голоду. Да, ты зарабатываешь ученьем жалкие гроши. Но даже их ты не даешь нам. Тебе невмоготу, чтобы они оставались дома хоть одну ночь. Все, что остается в доме до заката, ты отдаешь бедным. Но разве мы сами не бедные? Ты уносишь из дому последний грош, когда утром ребенку не на что купить стакан молока! Ты погубишь нас, ты хочешь нас погубить!

Она уже визжала, но вдруг дыхание у нее перехватило, она издала тихий стон и замолчала. Еврей внимательно посмотрел на нее и наконец прервал молчание.

-Шендель, — сказал он, — не греши! У нас есть крыша над головой и кусок хлеба, и дети Фогель тоже сыты и одеты. Чего тебе больше?

Буним удивленно взглянул на него.

При первых словах Еврея Шендель опять обрела дар речи. Но весь пыл ее пропал. Просто чтобы не уйти посрамленной, она пробормотала еще что-то и вышла, ожесточенно толкая перед собой коляску и хлопнув дверью.

-Ребе, — спросил Буним, — чем этот день лучше прочих? Обычно вы не отвечаете ей!

-Буним, — ответил Еврей, — ты заметил, как она поперхнулась от злости, увидев, что я не обращаю внимания на ее ругань? Я должен был дать ей почувствовать, что ее слова ранят мое сердце. И разве они вправду не ранят меня?

В этот момент за открытым окном послышался легкий шум. Буним вскочил, подбежал к окну, перескочил через низкий подоконник. Еврей услышал резкий вскрик. Через минуту его друг вошел в комнату, таща за руку какую-то упирающуюся фигуру. Эго был Айзик. Он уже пришел в себя и даже приподнял, как обычно, кривое плечо. Он повернулся к Еврею и торопливо заговорил:

-Ребе, я знаю, меня оклеветали перед вами. Говорят, что я распространяю о вас злобные слухи. Но это неправда. Да, конечно, я собираю сведения о вас. Но я делаю это для того, чтобы ложь не дошла до ушей нашего ребе. Другой на моем месте делал бы из мухи слона. А я говорю только чистую правду. Сила правды велика и побеждает ложь!

-Реб Айзик, — сказал Еврей, — окажите мне честь, разделите с нами трапезу сегодня.

За трапезой случилось нечто, что вызвало потом много пересудов. Еврей передал Айзику через стол кусок селедки. Айзик, боясь сглаза, быстро замотал руку платком. Почувствовав в ней какое-то онемение, он испугался, что она может внезапно отняться. Он взял рыбу и поднес ко рту с намерением сделать вид, что он ее ест, а на самом деле чтобы бросить незаметно под стол. Но в этот момент он почувствовал вдруг страшное удушье. В испуге, не зная, что делать, он машинально сунул кусок рыбы в рот и проглотил. Удушье сразу же прекратилось. С тех пор это повторялось каждый раз, когда он собирался съесть селедку, так что в конце концов он был вынужден отказаться от этого блюда.