На второй день праздника после утренней молитвы Довид из Лелова позвал Еврея к себе в гостиницу.

-Я должен с тобой поговорить, — сказал он.

Когда они вместе сели за стол, Довид долго молчал. Еврей знал эту его привычку и не удивился. Довид принадлежал к тем, кто прекрасно выдерживает испытание совместным молчанием, испытание на содержание золота в человеке. Но в этот раз оно было необычным, что-то мешало ему говорить.

-Яаков Ицхак, я должен решиться на нечто крайне мне неприятное, чего я стараюсь избегать даже в случае необходимости, а именно — говорить о других людях. Я это сделаю, потому что хочу, чтобы ты понял нечто очень важное. Когда я привез тебя сюда, я догадывался, но не вполне, о том, какое течение подхватит твою утлую лодку. Теперь я это знаю. Говорить о других мне тяжело, но об этом особенно трудно. Как будто рассказываемое противится рассказу. Но это необходимо.

О великом цадике люди говорят, что он — вождь поколения. Что это значит? Чтобы вести, надо знать путь. Но этого еще недостаточно. Чтобы Вести по пути, который знаешь, надо идти первым. Но нужно еще следить, чтобы никто не потерялся, чтобы все шли дружно. Это значит, все должны следовать за первым. Он не должен слишком забегать вперед. Дружно, — значит, все доверяют друг другу и все привязаны друг к другу. Ребе Элимелех был великий цадик. Среди его учеников царило согласие и преданность. И не только среди учеников; любой, кто входил с ним в соприкосновение, заражался этим духом. Недавно я познакомился с одной старой женщиной, которая служила у него в доме еще до меня. Я спросил ее, что осталось у нее в памяти. «Ничего особенного не могу вам рассказать, но больше всего мне запомнилось вот что. Всю неделю на кухне шли свары, как это часто бывает у служанок, но однажды накануне субботы ребе пожелал нам доброй субботы, и уж не знаю, что на нас нашло. Только мы кинулись друг другу на шею и одна другую просили: «Милая моя, забудь все плохое, что я тебе делала всю неделю». Вот это запомнилось». Он даже никому ничего не говорил. Это просто вдыхалось в его присутствии. И пока он был жив, все держались вместе.

Наш ребе был при дворе ребе Элимелеха старшим над учениками. Самые выдающиеся из них даже в мыслях не оспаривали этого места. Сам цадик в старости не мог уже делать все необходимые дела и часто, когда к нему приходили с каким-то спорным вопросом, отвечал: «Идите к ребе Ицику! » — так звали нашего ребе.

Однажды он был в отъезде в день праздника Симхат Тора. Меня тогда не было еще в Лизенске, но Элизер, сын ребе Элимелеха, мне рассказывал. Он видел, как расстроен его отец, и спросил его, почему он из-за отсутствия одного ученика так беспокоится, ведь есть много других, вполне достойных. « Ты ведь знаешь, — ответил он, — что каждый год в этот день мы строим горний Святой Храм. Все ученики вносят различные храмовые сосуды, а он несет Ковчег Завета. Без него я могу тысячу раз восклицать: «Восстань, Господи!»[8]-и это останется втуне».

Ты знаешь, Яаков Ицхак, что за семь лет до своей смерти, которая случилась в год его семидесятилетия, ребе Элимелех совершенно переменился. Ты не можешь себе представить, насколько он стал другим. Не сразу, а постепенно он отдалялся от всего мирского, стал как бы чуждым даже своей воле, разуму, всему своему телесному составу. Лицо его светилось, а взгляд не останавливался на земных предметах, но уходил в глубь него самого. Ходил он всегда на цыпочках, что было забавно наблюдать, потому что он был ростом еще выше нашего ребе. Время от времени он вдруг поднимал руку, как бы отталкивая кого-то невидимого. С учениками он всегда был требовательным, теперь стал сверхстрогим, говорил с ними скупо и сразу отводил глаза, удивляясь, что он вообще видит их. Среди них возник кружок, в котором считали, что это — старческая слабость. На деле он был велик как никогда, только отношения с людьми давались ему все труднее, они раздражали его. Ребе Израиль из Козниц говорил: это потому, что люди кажутся ему неловкими по сравнению с ангелами, созданными его делами и постоянно окружающими его.

Неудивительно, что большинство учеников привязалось к нашему ребе, который интересовался их жизнью и судьбой. Один недобрый человек (он умер раньше срока) в насмешку прозвал его Авессаломом, намекая на сына царя Давида, который рано утром выходил к воротам и встречал лестью всех шедших к царю. Но на самом деле ребе не имел в виду ничего подобного.

Однажды наш ребе вернулся в Лизенск из поездки и рассказал, что видел по дороге два необычно больших дерева: одно из них было широким и мощным, второе тонким. На вершине первого уже не было ветвей, но оно голым стволом стремилось к небесам. Более же слабое дерево было зато все покрыто листвой.

Вскоре у него состоялся серьезный разговор с ребе Элимелехом, после чего он уехал в Ланцут, местечко недалеко от Лизенска, где вскоре основал свою школу. Одни говорят, что сам ребе благословил его на это. Другие же, более верные источники, говорят, что он просто отослал его, а благословил создать свою школу только за год до смерти. Реб Калман однажды спросил меня со значением, знаю ли я, как велико было просветление пророка Илии в последние годы его пребывания в земной юдоли. Так как я не ответил, он сказал: «Его современники не могли уже понимать его и не могли руководствоваться его советами в своей жизни. Тогда Бог сказал Илии: «Их разум не постигает твоей святости и твоего света. Поставь Елисея вместо себя. Он меньше тебя, но он сможет указывать им путь по мере их разумения».

Ребе Элимелех часто отсылал разных людей, которые раздражали его, в Ланцут, но он не заметил, как многие сами стали уходить туда. Это происходило на моих глазах. Наш ребе часто приезжал в Лизенск, чтобы отпраздновать субботу, обычно в сопровождении своего габая. Однажды, узнав о приезде, я пошел к нему в гостиницу. Это было в пятницу, перед закатом. Поприветствовав его, я хотел уже удалиться, чтобы не мешать готовиться к празднику, но он остановил меня. «Ребе Довид, — громко сказал он, — а знаете ли вы, когда входит суббота?» — «Это я знаю очень точно, — сказал я ему, — мне об этом говорит моя рука». И я показал ему свое запястье, на котором перед началом субботы вены взбухали и начинали бешено колотиться. «Раз вы это знаете, — сказал ребе, — позвольте рассказать вам одну историю. Однажды дочь капитана влюбилась в сына генерала, и, хотя они были неравны, предназначенное им оказалось выше земного обычая, они поженились. Вы поняли, что я имею в виду?» — «Да, — отвечал я. — Это тайна, о которой говорится в книге «Плод древа жизни». В будние дни верхние миры соединяются с тоскующими по ним нижними, чтобы избрать из них павшие силы и с началом субботы создать новые души». Ребе обнял меня: «Оставайся со мной», — сказал он. Но я знал, что ребе Элимелех сказал ему: « Ты приходишь ко мне, чтобы увести моих хасидов. Подожди, когда все достанется тебе».

Но община в Ланцуте продолжала расти. Я сам стал ездить туда и в конце концов проводил больше времени там, чем в Лизенске. Ты должен это понять, Яаков Ицхак, ребе Элимелех больше не обращал ни на кого внимания. Он проходил среди учеников, как грозовая туча.

По дороге из Лизенска в Ланцут есть маленький городок, там служил учителем один из учеников ребе Элимелеха. Он поехал однажды на субботу в Ланцут. Ребе Элимелех, видно, узнал об этом, потому что, едва кончилась суббота, он был уже в доме этого ученика и спросил у его жены, где он. Она сказала, что скоро вернется, а сама пошла навстречу мужу и уговаривала его схитрить и не признаваться в том, что он был в Ланцуте, но тот сказал, что не может лгать учителю. И когда ребе Элимелех спросил, где он был, тот ответил: «Ребе, вы живете на седьмом небе, куда людям не добраться. Но в Ланцуте есть лестница, с ее помощью можно подняться на небо Лизенска». — «Умник! — закричал ребе Элимелех. — Исчезни!» Ученик пошел в свою комнату, лег на постель и больше уже не поднялся, через неделю он умер. А ребе Элимелех все-таки поехал в Ланцут и среди ночи появился у нашего ребе. Он сделал ему какое-то предложение, которое тот отверг. Говорят, он сравнил его с Саулом, который сначала отказался от царства, а потом напрасно пытался вернуть его. Но все это только слухи. Сами участники этого разговора молчали о нем. Сын ребе Элимелеха Элиэзер рассказывал мне, будто, вернувшись, ребе бормотал что-то о потерявших веру и проклял кого-то. Элиэзер напомнил ему, что он сам посылал учеников в Ланцут. Ребе Элимелех дал ответ, которого сын его не понял, а я только смутно догадываюсь о его смысле. Он сказал, и слезы навернулись ему на глаза: «Но я еще хочу жить». Невозможно подумать, что он, столь далекий от всего земного, цеплялся за смертную юдоль. Нет, он сказал это в связи с созданием новой общины в Ланцуте. Он имел в виду, что он еще должен сделать нечто, что миссия его еще не исполнена до конца. Никто не знает, что именно он имел в виду. Но это было нечто противоположное тому, чего добивался наш ребе, и ставило под сомнение его начинания. Я слышал, как реб Гирш, ученик нашего ребе, говорил: « Такого учителя, как ребе Мелех, не было со времен мудрецов Талмуда. Но у нашего ребе глаза получше». Я с тех пор научился кое-чему и знаю, что глаза — не главное в человеке. Важнее то, на что они глядят и что видят, а это не зависит от глаз.

Определенно известно только то, что наш ребе после этого разговора бросил общину и переехал дальше по течению реки Сан на северо-запад, в город Развадов (а это случилось десять лет тому назад). Здесь он жил год. Если при нем упоминали название этого города, он говорил: «По-польски это значит развод, разрыв союза». Но душа его была неспокойна. Он вернулся было в Ланцут, но потом все-таки поехал в Лизенск, получил там благословение и прощение ребе Элимелеха. Он сказал учителю, что хочет уехать подальше. И вскоре переехал в Люблин. На следующий год ребе Элимелех умер. Прошло семь лет, прежде чем главы общины, ярые противники хасидизма, дали ему право на жительство, а один из них полюбил его и подарил маленький домик на краю города вместе с землей.

Такова была история, не случайно рассказанная ребе Довидом. Но возможно, что он был не совсем прав и что передача земли и дома произошла несколько позднее, в ноябре, уже после их разговора. В это время было подавлено польское восстание Суворовым. В борьбе с ним при защите Варшавы почти в полном составе погиб еврейский легион. Когда горело предместье Варшавы Прага и шла резня поляков и евреев, как рассказывают, Хозе стоял у окна и всматривался вдаль, желая узнать судьбу тех, кого он знал в Варшаве. И он сказал одному из самых влиятельных евреев Люблина, что видел его дочь, стоявшую у окна в рубашке с цветочками, она качала на руках младенца. В благодарность за это известие богач и подарил ему дом.