Между Судным днем и праздником Суккот Еврей часто беседовал с учениками. Каждому хасиду он, как всегда, отвечал на любой вопрос или исполнял его желание, и ни у кого не было ощущения, что дни учителя сочтены.

В день праздника он, встав у входа в шалаш, пригласил, как предписывает обычай, праотцев прийти в гости. Потом он вошел в шалаш и молился. Когда он дошел до слов: «И дай мне милость быть в тени Твоих крыльев в час прощания с миром», он трижды поклонился. После этого он сел за стол с учениками и с семью бедняками, которые символизировали присутствие праотцев.

На следующее утро он воззвал к Богу, который «не замедлит пробудить мертвых»; Буним, хоть и был подслеповат, увидел, что у него вена за ухом, которая во время молитвы обычно трепетала, сейчас сильно пульсировала.

Днем Буним пришел в шалаш Еврея. Они долго сидели молча, время от времени взглядывая друг на друга. Иногда брали друг друга за руку. Они знали вдвоем все, что можно знать. Более того, остающийся друг провожал уходящего до узкой высокой тропинки, по которой нельзя идти вдвоем. Здесь они, разделенные, но все равно еще вместе, оглянулись на оставляемый мир. Наконец Еврей прервал молчание.

-Аптекарь, — сказал он, — я оставляю тебе трудную задачу. Она в самом тебе.

Буним склонил голову.

-Ты будешь пытаться отклонить то, что тебе предназначено. Но я скажу тебе то, что однажды ты сказал мне: « Ты будешь вынужден». Больше я об этом не могу сказать.

Позже Еврей вызвал Менделя из Томашова.

-Мендель, — сказал он, — когда меня не станет, будь Буниму другом. Не спрашивай, — сказал он, заметив, что Мендель пытается что-то сказать. — Я не могу сейчас отвечать. Но слушай. Ребе Буним нуждается в тебе, а ты нуждаешься в нем. Научись у него тому, чему нельзя научиться ни у кого другого. Правильно, ребе сказал о нем, что он мудрец. Но вся его мудрость состоит в любви к миру. И ты, Мендель, ты будешь страдать в этом мире, как и я, только темнее будет твое страдание. С этим ничего не поделаешь, и что тут можно сказать. Но постарайся не озлобиться. Мир и все, кто в нем, поддерживаются благодатью.

На второй день праздника Еврей собрал всех своих учеников и говорил с ними о Хозе.

-Небеса одарили ребе великой мощью, — сказал он, — и ребе неустанно употреблял ее на то, чтобы приблизилось искупление. Даже те, кто противостоит ему, должны почитать его. Мы все его ученики. Мы, Пшисха, стремимся к другой цели, чем Люблин, но мы ничего не достигли бы без него. Если я что-то собой представляю, это благодаря ему. Кто восстает против него, тот и против меня.

В тот вечер все его дети были в шалаше рядом с ним: Иерамихель с женой, две дочери от Фогеле со своими мужьями, Ашер, и его жена, и маленький Нехемия. Шендель сидела рядом со свекровью. С того несчастного Седера она стала странно молчаливой. Еврей говорил с детьми об их делах, давал им советы. К Иерамиелю он обратился особо.

-Чинить часы — хорошее ремесло, — сказал он, — и ты достиг в этом настоящего мастерства. Но не пренебрегай учением и не удаляйся от хасидов. И не будь врагом моему другу Буниму. Помнишь, тебе было десять лет, когда Буним рассказывал забавные истории о Данциге, и ты рассердился на него за то, что они слишком мирские. Когда же он ушел, я сказал тебе, что его слова со дна бездны достигают небесного трона. Не забывай об этом!

Напоследок Еврей обернулся к жене:

-Я уже говорил тебе наедине перед Судным днем и повторяю перед всеми детьми: прости меня!

Шендель хотела что-то сказать, но слезы мешали ей. Она захлебывалась рыданиями.

-Я была плохой женой тебе, Ицикель, — едва выговорила она.

-Ты была хорошей женой, — сказал он. — Ты ревновала к Фогеле. И это было правильно и красиво с твоей стороны.

Наутро молитва целиком захватила Еврея, он впал в экстаз. Это случалось с ним в юности и едва не довело до могилы. Близкие знали эту особенность и оставались рядом, чтобы дать ему подкрепиться, когда силы его истощатся.

Этим утром он молился, как в покаянные дни, шепотом умоляя Искупителя спасти этот мир. Когда пришел Буним, он говорил еле слышно. Он спросил его:

-Буним, ты однажды спросил меня, что означают эти «три часа», о которых говорится в этой молитве: «С шумом и грохотом приближаются три часа. Торопись! Спасись! » И я ответил тебе, что эти три часа безмолвного ужаса наступят после шума и грохота войн Гога и Магога перед приходом Мессии. И их будет труднее вынести, чем шум и смятение этих войн. Только тот, кто вынесет их, увидит Мессию. Но то, что было причиной войн Гога и Магога, именно зло, живущее в человеческих сердцах, не будет целиком изжито этими войнами. И в эти три часа каждый увидит их в своем сердце, как в зеркале, и внутри него произойдет та же война, но теперь в его одинокой душе.

Вечером голос и взор его были спокойны. Очень медленно он много раз повторял слова Овадии: «И придут спасители на гору Сион, чтобы судить гору Исава, и будет царство Господа». Шендель, которая все время была с ним, вышла на минуту, когда ребенок заплакал. Возвращаясь, она услышала шум падения в шалаше... Она вбежала туда и увидела мужа, лежащего на полу. Он повторял: «Нет никого, кроме Него». И с этими словами он поднял руки, а потом распростер их в стороны, как будто протягивая их кому-то.

Это новое состояние исступления длилось тридцать шесть часов. На рассвете третьего дня, после постоянной молитвы и покаяния, Иерамихель услышал, как он прошептал слова молитвы: «Она как пальмовое дерево. Она будет принесена в жертву Тебе. Она — как овца под топором мясника. Враги обступили ее. Но она все стремится к Тебе. Ярмо повесили ей на шею. Но она все говорила о Единственном. Потащили в изгнание. Били по щекам. Связали руки и ноги. Она терпела Твою боль».

Больше ни звука не было слышно, хотя губы его двигались еще, но все медленней. Потом они замерли. Внезапно Яаков Ицхак тихо поднял руки, как будто хотел взять кого- то за руку, и что-то прошептал. Иерамихель прижал ухо к отцовским губам. Он услышал: «Единая, стремящаяся к Единому». И в этот миг поднятые руки соединились.