Но на этой вершине притаилась и последняя ересь патриотической христологии —монофелитство. Казалось, все говорило в пользу отождествления этой высочайшей личностной свободы с единственной «ипостасной волей» Христа. Пирр спрашивает, не подразумевает ли уже тождество человека такое отождествление, которое, несмотря на две Его природы, тем не менее совершает одно единое и свободное действие через обе эти природы? Преподобный Максим же перед внешним блеском этой «персоналистической» философии отстаивает трезвость своих принципов: духовная природа определяется через спонтанность (αύτοκίνητον «самодвижность») и свободу (προαίρεσις «свободное произволение»). Вспомним положение из онтологического учения о движении: все вещи подобны себе в том, что ни одна из них не иная, каждая из них не подобна иной; «различие закладывает бытийную основу и разграничивает» (διαφορά συστατική και άφοριστική «различие образующее и отграничивающее»)[480]. Но для того, чтобы эта грань имела значение и позитивного основания бытия, она не может налагаться лишь извне; она должна вытекать из самого сущего как действия и отграничения. Действуя, конечное сущееопределяется[481]. Природная свобода не может основываться глубже, нежели в этой онтологии конечного бытия. Таким образом, человек, безусловно, обладает также и отдельной свободой воли, но именно потому, что он является все же не отдельной ипостасью, но также и отдельной природой (κατ’ είδος μίαν ένέργειαν «одно видовое действие»)[482].

Таким образом, во Христе необходимо констатировать двойные действие и волю, связываемые только в единстве Ипостаси, а не в природном единстве. Несторий пытался найти единство впредметедвойной воли. Он был прав в том, что единство объекта никоим образом не обусловлено единством воли. Следовательно, Пирр не мог из общего проявления действия Христа делать вывод о природном единстве. Точнее, это единое проявление также обнаруживает двойственность причины[483]. Когда Христос идетпо водам, то хождение как таковое — это действие человеческое, а хождение по водам, — сверхчеловеческое. В едином ударе раскаленного меча я могу различить, что в полученной ране — результат рассечения, а что — огня. Таким образом, все, что делает Христос, — одновременно человеческое и сверхчеловеческое; но сверхчеловеческое никоим образом не упраздняет чисто человеческого, подлинно человеческого. Христос обладает не «духовным существованием», но во всей полноте земным и именно как таковым, — обоженным; безусловно, божественность Его действия в конечном итоге получает гарантию в неумаленной и неповрежденной подлинности Его человеческой природы. Именно то, что Он говорит, дышит, странствует, то, что Он алчет, ест, жаждет, пьет, спит, плачет, страшится — есть различительная область проявления Божественности. Особую ценность здесь получает предельно строгий принцип соразмерности (μέχρι έως «до тех пор, пока»)[484]: в какой мере поддерживается различительно человеческое, в такой проявляется Бог. Или еще резче: насколько обе воли остаются без смешения самих себя, настолько они способны объединяться в единстве (μοναδικώς «единично»)[485]действия. Тогда это единство есть «органическое проницание»[486], и на основании его нерасторжимости[487]его можно именовать «богомужным действием»[488](или «богомужнейэнергией» —Пер.), и даже, согласно формуле противников, «одним действием» (или «однойэнергией» —Пер.), понимая его не природно, а ипостасно[489].

Даже пример с человеком, приводимый Пирром, можно обернуть против него. Разве в природно-человеческом действии и воле невозможен дуализм (δυϊκώς ένεργείν «двойственное действие»), если мы, например, способны одновременно говорить об одном, а думать совсем об ином? О Моисее сказано, что в то время, когда он говорил к народу, он продолжал беседовать с Богом[490].

Борьба с Пирром обостряется вокруг последнего возражения противника: «Если есть Единственный Действующий, то есть и лишь единственное действие — действие этого Одного!». Преподобный Максим: «Разве не две природы у Него, да или нет? Если да, тогда и действие также является двойным». Пирр: «Но из того, что Он действует двояко (δυι'κώς), не следует, что Он обладает двумя энергиями. Напротив, поскольку Он был Одним Действователем, Он мог иметь только одну энергию». Преподобный Максим: «Каким было это действие? Божественным или человеческим?». Пирр: «Когда мы называем действие Божества и человечества во Христе, мы имеем в виду отнюдь не природу, но образ соединения». Преподобный Максим: «Это бессмысленно: данное действие должно восходить к природе — либо Божественной, либо человеческой!»[491]. Мы видим, что в конце концов полемика описывает круг: последняя реплика не может приблизить проблему к ее разрешению. Два указанных восприятия личности жестко сталкиваются друг с другом. Для Пирраличностьзначима только как иррациональная величина по ту сторону любой природности. Отрицанием он хочет сберечь ее абсолютную спонтанность и самовластие. Таким образом, в некотором отношении монофелитство предшествует персоналистическому номинализму позднего средневековья и нового времени. Напротив, для преподобного Максима личность — это осуществление, собственная жизнь разумной природы, и, поскольку осуществление отсылает к своему истоку, — это изначальный центр действия самой разумной природы, эманация сущности. Лишь для узкого рационализма этот динамический актуализирующий момент в бытии является «иррациональным»; постигая глубже (как понимают это Аристотель, Аквинат и Гегель), это —действующее осуществлениесамого бытия.

Внутренняя логика монофелитства показывает, что преподобный Максим проникал глубже, несмотря на свой кажущийся «натурализм». Иррационализация личности могла происходить из стремления мыслить «экзистенциально» и «персоналистически», но она ведет к безжизненности мысли. Природа, у которой отнимается внутренняя динамика желания в пользу личности, ниспадает до уровня марионетки. Новый докетизм был логическим итогом коварной духовной ереси и тем самым — отрицанием последнего базиса христианства. Можно не возводить «личностное» в «систему», но всегда относить его к данному тольковприроде иунее[492].