Предшествующий терминологический анализ облегчил нам доступ к той центральной тайне мирообразования у преподобного Максима, которая содержит в себе решение всех мировых загадок: единение Бога и мира, вечного и временного, бесконечного и конечного в Ипостаси единственного Существа — Богочеловека. Само это решение опять вводит в тайну; все усилия преподобного Максима ее прояснить в большей степени опровергают ложные отправные точки и теории, нежели разгадывают сущность Самого Христа. Когда он в пылу и непримиримости богословской битвы формирует четкие понятия и со своего рода нетерпимостью вбивает их в слушателей и читателей, то именно в этом внешнем «рационализме» открывается существо догматических положений и их богословских толкований: они ограничивают тайну, отсылают от пределов выразимого в его недоступное пространство и парадоксальным образом оказываются — по сравнению с на первый взгляд более глубоким, более «религиозным» вдохновением еретиков — гораздо больше исполненными благоговения и даже «экзистенциальности». Абстрактность христологии у преподобного Максима находит в этом благоговении свое последнее позитивное основание. Он «толкует» с той и только с той широтой, которой требует служение «оберегания».

Однако к оберегающему служению относится и то, что оно зачастую против воли изгоняет мыслителя из безопасной области догматических формул в неочевидность ближнего боя с врагом, что для того означает взять на себя риск собственного мышления, комбинирования и интуиции — не из любви к пустым спекуляциям, но для того, чтобы одолеть противника его собственным оружием и на его собственной территории. Поскольку преподобный Максим не мог, подобно своему другу архиерею святителю Софронию, говорить от имени авторитета Церкви, он отважился шагнуть в неизвестность схватки. Он «располагал только личным авторитетом; его положения были весомы в той мере, в какой он мог их доказать <…> Святитель Софроний мог ограничиться тем, что изложил соотношение и предметность (Daß и Was) истины; преподобный Максим должен был раскрыть ее свойства и причинность (Wie и Warum)»[359]. Недостаток философского понятийного материала, с которым ему приходилось работать как сыну своего времени, не мог не сказаться в решающих местах и не усугубить непроясненности. Но делом Исповедника остается то, что он отодвинул границы выразимого в этой непроясненности. Известная непрозрачность философской рефлексии (прежде всего, очевидно, в распределенности понятия ипостаси междуэкзистенциейилицом) и известная дополнительная отточенность и отсюда — абстрактность употребляемых формул не помешают нам вникнуть в подлинный философский и христианский пафос его построений.