Утверждая, что нравственность Евангелия является аргументом в пользу его истинности, я готов признать два момента: во-первых, учение о нравственности не было главной целью миссии; во-вторых, ни в Евангелии, ни в какой-либо другой книге нравственность не может быть предметом, так сказать, открытия.

Если бы мне нужно было в нескольких словах описать христианство как откровение,[49]я бы сказал, что оно было дано для того, чтобы повлиять на образ жизни людей, предоставив доказательства того, что в будущем их ждёт воздаяние и наказание, -«чтобы пролить свет на жизнь и бессмертие» Таким образом, непосредственной целью замысла было создание мотивов, а не правил; санкций, а не предписаний — того, в чём человечество нуждалось больше всего. Члены цивилизованного общества в большинстве случаев могут довольно хорошо судить о том, как им следует поступать. Но без представления о будущем состоянии или, что то же самое, без достоверных свидетельств о таком состоянии им нужен мотив для выполнения своего долга. Им нужна по крайней мере сила мотива, достаточная для того, чтобы противостоять силе страстей и соблазну получить выгоду в настоящем. Их правилам нужен авторитет. Самая важная услуга, которую можно оказать человеческой жизни, и, следовательно, та, которую можно было бы ожидать от откровения Бога, -это донести до мира авторитетные заверения в реальности будущего существования. И хотя при этом или благодаря служению того же человека, который это делает, могут быть даны нравственные наставления, примеры или иллюстрации таких наставлений, которые могут быть очень ценными, тем не менее они не являются изначальной целью миссии.

Во-вторых, ни в Евангелии, ни в какой-либо другой книге мораль не может быть предметом так называемого открытия. Под этим утверждением я подразумеваю, что в морали не может быть ничего похожего на то, что называют открытиями в натурфилософии, в жизненных искусствах и в некоторых науках, таких как система мироздания, кровообращение, полярность магнита, законы гравитации, алфавитное письмо, десятичная арифметика и некоторые другие подобные вещи — факты, доказательства или изобретения, которые раньше были совершенно неизвестны и немыслимы. Таким образом, тот, кто ожидает, что при чтении Нового Завета его поразят открытия в области морали, подобные тем, что повлияли на его разум, когда он впервые узнал об упомянутых выше открытиях, или, скорее, подобно тому, как они повлияли на мир, когда были впервые опубликованы, — тот ожидает того, что, как я полагаю, невозможно по самой природе предмета. И в основе моего мнения лежит следующее: качество действий полностью зависит от их последствий, которые всегда были предметом человеческого опыта.

Когда мы приходим к выводу, независимо от того, на каком принципе он основан, что творить добро -это добродетель, всё остальное становится расчётом. Но поскольку расчёт не может быть применён к каждому отдельному действию, мы устанавливаем промежуточные правила. Такой подход значительно упрощает задачу нравственности, поскольку нам нужно лишь выяснить, приносят ли пользу наши правила, а что касается наших действий, нам нужно лишь спросить, соответствуют ли они правилам. Мы соотносим действия с правилами, а правила — с общественным счастьем. В формировании этих правил нет места так называемому открытию, но есть достаточно места для проявления мудрости, рассудительности и благоразумия.

Поскольку я хочу привести аргументы, а не восхвалять, я буду говорить о нравственности Евангелия, опираясь на эти наблюдения. И, в конце концов, я думаю, что это такая мораль, которая, учитывая, от Кого она исходила, является самой экстраординарной; и такая, что, не допуская некоторой степени реальности характера и притязаний религии, ее трудно объяснить; или, если поместить аргумент немного ниже по шкале, это такая мораль, которая полностью отвергает предположение о том, что она является традицией варварской эпохи или варварского народа, о том, что религия основана на безумии, или о том, что она является продуктом вымысла; и это также в значительной степени отвергает предположение о том, что она имеет какое-то происхождение из излияния восторженного ума.

Удобнее всего рассматривать предмет с точки зрения того, чему учат, и способа преподавания. Что касается первого пункта, то я бы с удовольствием включил в эту главу все, что было сказано автором «Внутреннего свидетельства христианства» о нравственности Евангелия, если бы это позволяли рамки и характер моего труда, потому что это полностью согласуется с моим собственным мнением и потому что невозможно так хорошо сказать то же самое. Этот проницательный наблюдатель человеческой природы и, как я полагаю, искренний приверженец христианства, на мой взгляд, убедительно обосновал две следующие позиции, а именно:

I. В Евангелии отсутствуют некоторые подробности, которые обычно вызывают похвалу и восхищение человечества, но которые на самом деле и в целом негативно влияют на человеческое счастье.

II. Евангелие выдвигает на первый план некоторые добродетели, которые обладают высочайшей внутренней ценностью, но которые обычно игнорируются и презираются.

Первое из этих утверждений автор иллюстрирует примерами дружбы, патриотизма, активного мужества — в том смысле, в котором обычно понимаются эти качества, и в том поведении, к которому они часто приводят. Второе — имеет место в случаях пассивного мужества или стойкости перед лицом страданий, терпения при оскорблениях, смирения, безропотности, кротости.

По правде говоря, можно выделить два противоположных типа характера, к которым в целом можно отнести человечество. Один тип отличается строгостью, твёрдостью, решительностью; он смел и активен, чувствителен, ревниво относится к своей славе, пылок в привязанностях, непреклонен в своих целях, вспыльчив в гневе. Другой -кроткий, уступчивый, покорный, прощающий; не склонный к активным действиям, но готовый страдать; молчаливый и мягкий в ответ на грубость и оскорбления, идущий на примирение там, где другие потребовали бы удовлетворения, уступающий напору дерзости, снисходительный и терпимый к предрассудкам, заблуждениям и несговорчивости тех, с кем ему приходится иметь дело.

Первый из этих персонажей всегда был и остаётся любимцем публики. Это характер великих людей. В нём есть достоинство, которое вызывает всеобщее уважение. Последний — воспринимается как унылый, покорный и униженный. И всё же так случилось, что Основатель христианства восхвалял последнего, давал ему наставления и подавал пример, а первый не был таков ни в одной из своих качеств. Это, и ничто другое, является персонажем, описанным в следующих замечательных отрывках: “Не противься злу; но всякому, кто ударит тебя по правой щеке, подставь ему и другую; и если кто-нибудь подаст на тебя в суд и заберет твой плащ, отдай ему и твой плащ; и всякий, кто заставит тебя пройти милю, иди с ним две: люби своих врагов, благословляй проклинающих тебя, делай добро ненавидящим тебя и молись за тех, кто с презрением использует тебя и преследует”. Это, конечно, не общепринятая мораль. Это очень оригинально. По крайней мере, это показывает (и именно с этой целью мы это делаем), что нет двух более непохожих друг на друга персонажей, чем герой и христианин.

Автор, о котором я говорю, не только подчеркнул это различие сильнее, чем кто-либо из предшествующих писателей, но и доказал, вопреки первому впечатлению, общественному мнению, восхвалениям ораторов и поэтов и даже мнению историков и моралистов, что последний характер обладает наибольшей истинной ценностью, поскольку его труднее всего приобрести или сохранить и он больше всего способствует счастью и спокойствию в общественной жизни. Его аргументация такова:

I. Если бы такое расположение было всеобщим, то дело было бы ясным: мир был бы обществом друзей. Напротив, если бы всеобщим было другое расположение, то это привело бы к повсеместным раздорам. Мир не смог бы вместить поколение таких людей.

II. Если, как это и есть на самом деле, склонность носит частичный характер; если она проявляется у немногих из множества тех, у кого её нет; то в какой бы степени она ни преобладала, в той же мере она предотвращает, сдерживает и прекращает ссоры -главный разрушитель человеческого счастья и главный источник человеческих страданий, поскольку счастье и страдания человека зависят от него самого. Без этого расположения вражда должна быть не только частой, но и, раз возникнув, должна быть вечной: ведь каждое возмездие — это новая обида и, следовательно, оно требует нового удовлетворения. Взаимным оскорблениям и росту ненависти не может быть положен конец, кроме как ценой жизни или, по крайней мере, прекращения общения сторон.

Я бы лишь добавил к этим наблюдениям, что, хотя первый из двух описанных выше характеров может быть иногда полезен, хотя, возможно, он может сформировать великого полководца или великого государственного деятеля, которые могут принести человечеству большую пользу, всё же это не более чем то, что справедливо в отношении многих качеств, которые считаются порочными. Зависть -это качество такого рода: я не знаю более сильного стимула к действию. Она породила многих учёных, многих художников, многих солдат. Тем не менее, поскольку в целом она пагубна, трезвые моралисты справедливо осуждают её, а не восхваляют.

Это была часть того же характера, который мы защищаем, или, скорее, Его любви к тому же характеру, которую наш Спаситель проявлял, неоднократно порицая честолюбие Своих учеников, часто напоминая им, что величие для них должно заключаться в смирении, осуждая ту любовь к отличиям и жадность к превосходству, которые были свойственны главным лицам среди Его соотечественников при любых обстоятельствах, больших и малых. «Они (книжники и фарисеи) любят верхние комнаты на пирах, и главные места в синагогах, и приветствия на рынках, и чтобы их называли рабби, рабби. Но не называйтесь учителями, ибо один у вас Учитель — Христос, и все вы — братья; и отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах; и не называйтесь наставниками, ибо один у вас Наставник — Христос; и кто бы ни возвысил себя, будет унижен, а кто унизит себя, будет возвышен». (Мтф.23.6. См. также Мк.12.39; Лк.19.46, 14.7.) Я не буду больше останавливаться на этих отрывках (потому что, по правде говоря, они представляют собой лишь повторение учения, различные формулировки принципа, который мы уже изложили), за исключением того, что некоторые отрывки, особенно совет нашего Господа гостям на пиру (Лк.4.7.), по-видимому, распространяют это правило на то, что мы называем манерами. Это было последовательно и не так низко по отношению к миссии нашего Господа, как может показаться на первый взгляд, ведь дурные манеры — это дурная нравственность.

Совершенно очевидно, что предписания, которые мы изложили, или, скорее, установки, которые эти предписания прививают, относятся к личному поведению, продиктованному личными мотивами; к случаям, когда люди действуют импульсивно, ради себя и от себя. Когда речь заходит о том, что необходимо сделать ради общества и из соображений общего блага (которые по большей части должны определять обязанности людей, занимающих общественные должности), мы имеем дело с ситуацией, к которой эти правила неприменимы. Это различие очевидно, и если бы оно было не таким очевидным, последствия не были бы столь ощутимыми: ведь очень редко в повседневной жизни люди руководствуются общественными интересами. Личные мотивы, которыми они руководствуются, регулируются правилом.

Предпочтение, которое мы здесь отдаём терпению перед героическим воодушевлением и которое читатель найдёт подробно описанным в работе, на которую мы ссылаемся, является особенностью христианского института, которую я предлагаю в качестве аргумента в пользу мудрости, выходящей далеко за рамки ситуации и естественного характера человека, который её провозгласил.

II. Второй аргумент, основанный на нравственных принципах Нового Завета, заключается в том, что наш Спаситель уделял особое внимание контролю над мыслями. Я привожу этот аргумент в дополнение к предыдущему, потому что они связаны между собой. Предыдущий аргумент относится к пагубным страстям, а этот -к сладострастию. Вместе они охватывают весь характер. «Из сердца исходят злые помыслы, убийства, прелюбодеяния, любодеяния» и т. д. «Вот, что оскверняет человека» (Мтф.15.18). “Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры! ибо вы очищаете чашу и блюдо снаружи, но внутри они полны вымогательства и излишеств. — Вы подобны побеленным гробам, которые действительно кажутся красивыми снаружи, но внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты; точно так и вы внешне кажетесь людям праведными, но внутри полны лицемерия и беззакония” (Мтф.23.25-27). И особенно это сильное выражение (Мтф.5.28.) «Всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своём».

Ни у кого, кто способен размышлять, не может быть сомнений в том, что склонности нашей натуры должны регулироваться. Но вопрос в том, где должна быть поставлена преграда: на пути мыслей или только на пути действий? В этом вопросе наш Спаситель в процитированных здесь текстах выносит решающее суждение. Он считает контроль над мыслями необходимым. Для Него внутренняя чистота — это всё. Теперь я утверждаю, что это единственная дисциплина, которая может привести к успеху; другими словами, моральная система, которая запрещает действия, но оставляет мысли свободными, будет неэффективной и, следовательно, неразумной. Я не знаю, как лучше доказать мысль, которая основана на опыте и знании человеческой природы, кроме как процитировать мнение людей, которые, судя по всему, уделили этой теме много внимания и обладают достаточной квалификацией, чтобы составить о ней верное суждение. Бурхаве, говоря об этих словах нашего Спасителя: «Всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своём», и понимая их так же, как и мы, то есть как наставление сдерживать свои мысли, обычно говорил, что «наш Спаситель знал людей лучше, чем Сократ» Хейлер, записавший это высказывание Бурхаве, добавляет к нему следующие собственные замечания: (Письма к дочери.) «От внимания нашего Спасителя не ускользнуло, что отказ от любых дурных мыслей является лучшей защитой от порока: ведь когда развратный человек наполняет своё воображение непристойными образами, непристойные мысли, которые он вспоминает, неизбежно пробуждают в нём желания, которым он не может противостоять. За этим последует удовлетворение, если только какое-либо внешнее препятствие не помешает ему совершить грех, на который он внутренне решился». «Каждая минута, — говорит наш автор, — проведённая в размышлениях о грехе, увеличивает силу опасного объекта, завладевшего нашим воображением». Полагаю, с этими рассуждениями согласятся многие.

III. В-третьих, если бы учителя морали спросили об общем принципе поведения и о кратком правиле жизни; и если бы он дал указание человеку, который консультировался с ним, “постоянно соотносить свои действия с тем, что он считает волей своего Создателя, и постоянно иметь в виду не только собственные интересы и удовлетворение, но счастье и удобство окружающих”, я не сомневаюсь, что в любую эпоху мира и при любом, даже самом улучшенном состоянии нравственности, он дал бы разумный ответ; потому что в первом наставлении он предлагал единственный мотив, который действует устойчиво и единообразно, на виду и вне поля зрения, в знакомых ситуациях и при непреодолимых искушениях; и во втором случае он исправил то, что из всех тенденций в человеческом характере больше всего нуждается в исправлении, — эгоизм или презрение к удобству и удовлетворению других людей. Оценивая значимость морального правила, мы должны учитывать не только конкретный долг, но и общий дух; не только то, что оно предписывает нам делать, но и то, какой характер может сформироваться у нас в результате соблюдения этого правила. Таким образом, в данном случае правило, о котором идёт речь, всегда будет заставлять того, кто ему следует, заботиться не только о правах, но и о чувствах других людей, как физических, так и душевных, как в важных, так и в незначительных вопросах; заботиться об удобстве, комфорте и благополучии всех, с кем он имеет дело, особенно тех, кто находится в его власти или зависит от его воли.

Итак, что же из сказанного нашим Спасителем было сочтено достойным Его мудрости и его характера, и именно по такому случаю, как тот, который мы указали?

«Тогда один из них, законник, искушая Его, сказал: Учитель! какая наибольшая заповедь в законе? Иисус сказал ему: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всею мыслию твоею; сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя; на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки». (Мтф.22.35-40.). Второе наставление встречается у св. Матфея (19.16), в другом похожем случае; и оба они встречаются в третьем похожем случае у Луки (10.27). В этих двух последних случаях вопрос звучал так: «Что мне сделать, чтобы унаследовать вечную жизнь?»

Во всех этих случаях я считаю, что слова нашего Спасителя выражают именно то, что я вложил в уста философа-моралиста. И я не думаю, что это сильно умаляет достоинства ответа, ведь эти заповеди сохранились в Моисеевом кодексе. Если можно так выразиться, наш Спаситель указал на эти заповеди, выделил их из остального обширного свода, перечислил их не просто как ряд предписаний, но как величайшее и всеобъемлющее начало. Одним словом, Он предложил их Своим слушателям в качестве правила и принципа.

И то, что наш Спаситель сказал по этому поводу, как мне кажется, укрепило это чувство в сердцах Его последователей. Св. Павел прямо говорит: «Ибо все заповеди в одном слове заключаются: люби ближнего твоего, как самого себя» (Рим.13.9.) и снова: «Ибо весь закон в одном слове заключается -люби ближнего твоего, как самого себя» (Гал.5.14.). Св. Иоанн говорит то же самое: «Заповедь сию соблюдаем, чтобы прийти к миру с Богом» (1 Иоан.4.21). Св. Пётр говорит почти то же самое: «Видя, что вы очищаете свои души, повинуясь истине через Духа, к нелицемерной любви братьев, смотрите, чтобы и вы любили друг друга от чистого сердца, горячо». (1 Пет.1.22.)

И это настолько хорошо известно, что не требует никаких подтверждений, что эта любовь, или милосердие, или, другими словами, забота о благополучии других, в той или иной форме прослеживается во всех наставлениях апостольских Писаний. Это тема всех их увещеваний, то, с чего начинается и чем заканчивается их мораль, то, от чего отталкиваются все их подробности и перечисления и к чему они возвращаются.

И то, что этот нравственный облик, по крайней мере на какое-то время, в своей чистоте передался последующим христианам, подтверждается одним из самых ранних и лучших сохранившихся произведений отцов церкви -посланием Климента Римского. Кротость христианского характера пронизывает всё это превосходное произведение. Этого требовал повод. Поводом были разногласия в Коринфской церкви. И почтенный слушатель апостолов не уступает в демонстрации этого принципа лучшим отрывкам из их писаний. Он напоминает коринфской церкви о её прежнем облике, когда «вы все, — говорит он им, — были смиренны, не возносили себя, но были покорны, не искали своего, но охотно подчинялись, были более уступчивы, нежели требовательны, и вы обогатились всем, всяким словом и всяким познанием, которые проповедуем мы, проповедуя не от человека, но от Бога данного Иисуса Христа. Вы были в тесном союзе, в котором восхвалялась любовь между вами. Вы имели всеобщее общение и все были одним духом. Вы день и ночь трудились для всего братства, чтобы с состраданием и чистой совестью спасти число избранных. Вы были искренни и не обижали друг друга. Вы оплакивали грехи каждого из ваших ближних, считая их собственными недостатками». Он молился о том, чтобы к ним «вернулись мир, долготерпение и терпение». (Послание Климента к Римлянам, 2,53; перевод Аббата Уэйк.) И его совет тем, кто мог стать причиной разногласий в обществе, был дан в истинном духе и с полным пониманием христианского характера: «Кто из вас великодушен? кто из вас сострадает? Кто из вас милосерден? Пусть он скажет: «Если это возмущение, эта распря и эти расколы происходят из-за меня, я готов уйти, отправиться куда угодно, и сделать всё, что вы мне прикажете. Только пусть стадо Христово пребывает в мире со старейшинами, которые над ним поставлены». Тот, кто сделает это, обретёт великую честь в Господе; и нет такого места, которое не было бы готово принять его, ибо земля принадлежит Господу и всё, что на ней. То, что таковые сделали и всегда будут готовы сделать для Бога, непреложно (Послание Климента к Римлянам,54; перевод Уэйк.)

Этот священный принцип, это искреннее стремление к терпению, снисходительности и прощению красной нитью проходят через все писания того времени. Отцы Церкви чаще цитируют тексты, касающиеся этих вопросов, чем какие-либо другие. Их поразили слова Христа. «Не отвечайте злом на зло, -говорил Поликарп, ученик Иоанна, — руганью на брань, ударом на удар, проклятием на проклятие». И снова, говоря о тех, чьё поведение вызвало сильное негодование: «Будьте умеренны, — говорит он, — в этом случае и не смотрите на таких людей как на врагов, но примите их обратно как страдающих и заблуждающихся членов, чтобы спасти всё ваше тело». (Фил.2.)

«Будьте кротки в их гневе, -говорит Игнатий, сподвижник Поликарпа, — смиряйтесь перед их хвастовством, отвечайте на их богохульства молитвами, на их заблуждения -твердостью в вере; когда они жестоки, будьте мягки; не стараясь подражать их нравам, будем их братьями во всякой доброте и умеренности; но будем последователями Господа, ибо кто когда-либо был более несправедливо обижен, более нищ, более презренен?»

IV. Четвёртое качество, которым отличается нравственность Евангелия, -это отсутствие стремления к славе и репутации. «Смотрите же за собою, чтобы сердца ваши не отяготели, и чтобы дни ваши не прошли в гневе, ибо он есть ярость гнева Божия». «Когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь, помолись Отцу твоему, который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно». (Мтф.6.1-6.). И это правило, по логике вещей, распространяется на все остальные добродетели.

Я не думаю, что в этих или каких-либо других отрывках из Нового Завета стремление к славе названо пороком. Там лишь говорится, что добродетельный поступок должен быть независим от него. Я бы также отметил, что запрещается не публичность, а хвастовство; регулируется не способ, а мотив поступка. Хороший человек предпочтёт тот способ, а также те предметы своего милосердия, которые принесут наибольшую пользу. При этом он может руководствоваться как публичностью, так и скрытностью в зависимости от того, какой цели служит то или иное действие. Но из мотива, репутации поступка, а также плодов и преимуществ этой репутации для нас самих следует исключить всё, что не является добродетелью, или, в какой бы степени это было не так, действие в этой степени не является добродетельным.

Это пренебрежение общественным мнением — разница не столько в обязанностях, к которым учителя добродетели призывали бы человечество, сколько в способах и темах для таких призывов. И с этой точки зрения разница велика. Когда мы начинаем давать советы, наши лекции полны рассуждений о преимуществах характера, о том, что нужно считаться с внешним видом и общественным мнением, о том, что подумает и скажет мир, особенно хорошие или великие люди, о ценности общественного признания и о качествах, благодаря которым люди его получают. Наставления нашего Спасителя сильно отличались от этого, и разница была обусловлена наилучшими причинами. Ибо, как бы мы ни заботились о репутации, авторитете общественного мнения или даже о мнении хороших людей, как бы ни радовались тому, что нас хорошо принимают и хорошо о нас думают, как бы ни ценили известность и признание, — всё это темы, к которым мы охотно обращаемся в своих увещеваниях. Истинная добродетель — это то, что полностью отвергает эти соображения и обращается к единственной внутренней цели — угождению Богу. По крайней мере, такой добродетели учил наш Спаситель. И, проповедуя это, Он не только ограничивал взгляды Своих последователей рамками человеческого долга, но и действовал в соответствии со Своим предназначением, взирая на нас с небес.

Помимо того, чему учил наш Спаситель, следует обратить внимание на манеру Его учения, которая была весьма своеобразной, но, как мне кажется, в точности соответствовала особенностям Его характера и положения. Его уроки не состояли из рассуждений, чего-то вроде моральных эссе, проповедей или трактатов по отдельным вопросам, которые он затрагивал. Когда Он давал наставление, то редко приводил какие-либо доказательства или аргументы; ещё реже Он сопровождал его тем, что требуется для всех наставлений, — ограничениями и разъяснениями. Его наставления состояли из кратких, выразительных, поучительных правил, случайных размышлений или округлых максим. Я не думаю, что это был естественный или подходящий метод для философа или моралиста; или что мы можем успешно подражать этому методу. Но я утверждаю, что он соответствовал характеру, который принял на Себя Христос, и положению, в котором Он находился как Учитель. Он представил Себя Посланником Бога. Он возводил истину того, чему учил, к авторитету. (Сказываю вам: не клянитесь вовсе; сказываю вам: не противьтесь злу; сказываю вам: любите врагов ваших. — Мтф.5.34,39,44.). Таким образом, при выборе метода учения Он руководствовался целью произвести впечатление, поскольку убеждение, которое является главной целью наших бесед, должно было возникнуть в умах Его последователей из другого источника — из их уважения к Его Личности и авторитету.

Теперь, исключительно ради цели произвести впечатление (я ещё раз повторяю, что мы здесь не для того, чтобы убеждать разум), скажу, что я не знаю ничего, что обладало бы такой же силой, как строгие и весомые принципы, которые часто повторяются и часто возвращаются на ум слушателям. Я не знаю ничего, что могло бы быть сказано лучше с этой точки зрения, чем «Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой»: «Первая и великая заповедь -возлюби Господа Бога твоего, а вторая подобна ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя». Следует также помнить, что служение нашего Господа, если предположить, что оно длилось год или три, было недолгим по сравнению с Его работой в целом; что за это время Ему пришлось посетить множество мест и выступить перед разными аудиториями; что Его обычно окружали толпы последователей, иногда Его изгоняли с того места, где Он проповедовал, из-за преследований, а в других случаях Он счёл за лучшее удалиться от народного волнения. В таких обстоятельствах ничто не казалось Ему столь практичным и действенным, как оставлять везде, где он бывал, краткие наставления о долге. По крайней мере, эти обстоятельства показывают, что Он был вынужден излагать Свои мысли кратко. В частности, Его Нагорную проповедь всегда следует рассматривать с учётом этих наблюдений. Вопрос не в том, можно ли было произнести более полную, более точную, более систематизированную или более аргументированную речь о морали, а в том, можно ли было сказать больше на том же месте, лучше подготовившись к нуждам слушателей или лучше рассчитав эффект? В этом свете она всегда казалась мне восхитительной. Доктор Ларднер считал, что эта речь состояла из того, что Христос говорил в разное время и по разным поводам, некоторые из которых упоминаются в повествовании св. Луки. Я не вижу оснований для такого мнения. Я считаю, что наш Господь произнёс эту речь в определённое время и в определённом месте, как описывает св. Матфей, и что Он повторял одни и те же правила и наставления в разное время, когда позволяла возможность или возникала необходимость; что они часто звучали из Его уст и повторялись перед разными слушателями в различных беседах.

При таком способе нравственного воспитания, основанном не на доказательствах, а на авторитете, не на исследовании, а на предписаниях, правила будут восприниматься как абсолютные, а их применение и сопутствующие ему различия будут оставлены на усмотрение слушателя. Также следует ожидать, что они будут излагаться в настолько убедительной и энергичной форме, насколько это необходимо для противодействия естественным или общим склонностям. Следует также отметить, что многие из тех ярких примеров, которые приводятся в проповеди нашего Господа, такие как «Если кто ударит тебя в правую щёку, обрати к нему и другую», «Если кто-нибудь подаст на тебя в суд и отнимет у тебя рубашку, пусть отнимет и верхнюю одежду», «Кто заставит тебя пройти милю, пройди с ним две», хотя и представлены в форме конкретных предписаний, на самом деле описывают характер и нрав. Строгое соблюдение заповедей само по себе не принесёт особой пользы, но настрой, который они прививают, имеет огромную ценность. Тот, кто будет довольствоваться ожиданием подходящего случая и буквально следовать правилу, когда такой случай представится, ничего не сделает или сделает даже хуже, чем ничего. Но тот, кто будет учитывать характер и склонности, о которых здесь говорится, и рассматривать их как образец, к которому он должен стремиться, возможно, выберет наилучший способ для развития доброжелательности, а также для смягчения и исправления недостатков своего характера.

Если скажут, что такое расположение недостижимо, я отвечу, что недостижимо и всякое совершенство. Должен ли тогда моралист рекомендовать несовершенство? Однако одно из преимуществ правил нашего Спасителя состоит в том, что они либо никогда не ошибаются, либо ошибаются лишь настолько, что не причиняют вреда. Я мог бы придумать сотню случаев, в которых буквальное применение правила «поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой» могло бы ввести нас в заблуждение, но я ещё ни разу не встречал человека, которого бы это правило действительно ввело в заблуждение. Несмотря на то, что наш Господь велел Своим последователям «не противиться злу» и «прощать врага, который согрешит против них, не до семи раз, а до семидесяти раз по семь», христианский мир до сих пор мало страдал от излишней кротости или терпимости. Я хотел бы ещё раз повторить то, что уже было отмечено дважды: эти правила были призваны регулировать личное поведение, исходя из личных мотивов, и только для этой цели. Я думаю, что эти наблюдения очень помогут нам правильно оценить поведение нашего Спасителя как Учителя морали; особенно если учесть, что проведение моральных рассуждений не входило в Его замысел -учить морали вообще было лишь второстепенной его частью; Его главной задачей было предоставить то, чего не хватало гораздо больше, чем уроков морали, более сильных моральных санкций и более четких гарантий будущего суда.[50]

Притчи Нового Завета, многие из них, сделали бы честь любой книге в мире: я имею в виду не стиль и дикцию, а выбор сюжетов, структуру повествований, уместность и силу обстоятельств, вплетенных в них; а в некоторых, как в "Добром самарянине", "Блудном сыне", "Фарисее" и мытаре", в союзе пафоса и простоты, который в лучших произведениях человеческого гения является плодом только многоопытного и хорошо развитого суждения. «Отче наш» не имеет себе равных или соперников в том, что касается последовательности торжественных мыслей, сосредоточения внимания на нескольких важных моментах, соответствия любому состоянию, достаточности, краткости без неясности, весомости и реальной важности его прошений.

Откуда они взялись? Откуда у этого Человека была такая мудрость? Был ли наш Спаситель на самом деле хорошо образованным философом, в то время как нам Его представляют неграмотным крестьянином? Или мы должны сказать, что эти отрывки были написаны ранними христианами, обладавшими вкусом и образованием, и приписаны Христу? Помимо всех прочих нестыковок в этом рассказе, я, вслед за доктором Жортеном, отвечаю, что они не могли этого сделать. Ни один из сохранившихся образцов сочинений христиан I века не позволяет нам считать, что они были способны справиться с этой задачей. О том, насколько мало были подготовлены иудеи, соотечественники и соратники Христа, к тому, чтобы помочь Ему в этом начинании, можно судить по их преданиям и сочинениям, относящимся к тому времени. Весь Талмуд дает доказательства того, в какие глупости они впадали, если оставляли свою Библию, и насколько мало они тогда были способны преподавать такие уроки, как преподавал Христос.

Но есть ещё одна точка зрения, с которой следует рассматривать речи нашего Господа, а именно с точки зрения их отрицательного характера — не того, что они содержали, а того, чего они не содержали. В этом контексте следующие размышления кажутся мне достаточно весомыми.

I. В них нет конкретного описания невидимого мира. Будущее счастье праведников и страдания грешников, в которых мы хотим быть уверены, утверждаются прямо и недвусмысленно и представлены в виде метафор и сравнений, которые явно задумывались как метафоры и сравнения и ни в коем случае не более того. Что касается остального, то здесь соблюдается торжественная сдержанность. Вопрос о женщине, которая была замужем за семью братьями: «Чьей она будет в воскресении?» — был задан таким образом, чтобы получить от Христа более подробное описание состояния человеческого рода в будущем. Однако Он прервал расспросы ответом, который одновременно упрекал в назойливости и соответствовал лучшим представлениям, которые мы можем сформировать по этому вопросу, а именно: «Те, кто будет признан достойным этого воскресения, станут подобны ангелам Божьим на небесах». Я делаю акцент на этой сдержанности, потому что она рассеивает подозрения в энтузиазме: ведь энтузиазм склонен рассуждать о состоянии усопших больше, чем о чём-либо другом, и с дикой педантичностью. Кроме того, эту тему всегда слушают с жадностью. Таким образом, учитель, главная цель которого — привлечь к себе внимание этой темой, наверняка будет им окружён. Коран чуть не наполовину состоит из подобного (преувеличение —Пер.).

II. Наш Господь не предписывал никаких аскез (? — Пер).. Он не только не предписывал их как абсолютную обязанность, но и не рекомендовал их как средство, способствующее обретению человеком высшей степени Божественной милости. Поставьте христианство в этом отношении рядом со всеми институтами, которые были основаны на фанатизме либо их автора, либо его первых последователей; или, скорее, сравните в этом отношении христианство, как оно пришло от Христа, с той же религией после того, как она попала в другие руки — с экстравагантными достоинствами, которые очень скоро были приписаны безбрачию, уединению, добровольной бедности; с суровостью аскета и обетами монашеской жизни; с власяницей, бдениями, полуночными молитвами, затемнением, мраком и умерщвлением плоти религиозных людей,. орденов и тех, кто стремился к религиозному совершенству.

III. Наш Спаситель не проявлял страстности в благочестии. В Его благочестии и в словах, которыми Он его выражал, не было пылкости, не было яростных или восторженных восклицаний, не было назойливости. Молитва «Отче наш» -образец спокойной набожности. Его слова в Гефсиманском саду — это искреннее выражение глубокого, но сдержанного благочестия. Он, похоже, никогда не испытывал ничего похожего на тот подъём или воодушевление, которые время от времени наблюдаются у большинства тех, к кому в какой-то степени применимо слово «энтузиаст». Я с уважением отношусь к методистам, потому что считаю, что среди них много искренне верующих людей и что их подход приносит пользу, хотя и не всегда основан на достоверных знаниях. Тем не менее я никогда не посещал их собраний, не уходя с мыслью о том, насколько услышанное отличается от прочитанного! Я имею в виду не учение, до которого мне сейчас нет дела, а манеру, насколько она отличается от спокойствия, сдержанности, здравого смысла и, могу добавить, силы и авторитета речей нашего Господа!

IV. Человеческому разуму свойственно подменять заслуги общей и регулярной нравственности рвением и пылом в достижении конкретной цели. Для лидера секты или партии естественно и даже политически выгодно поощрять такое поведение у своих последователей. Христос не упустил из виду этот ход мыслей, но, хотя Он открыто поставил себя во главе нового учения, Он лишь осуждает это. «Не всякий, говорящий Мне: Господи! Господи! войдет в Царство Небесное, но только тот, кто исполняет волю Отца Моего Небесного. Многие скажут Мне в тот день: Господи! Господи! не от Твоего ли имени мы пророчествовали? и не Твоим ли именем бесов изгоняли? и не Твоими ли именем многие чудеса творили? И тогда объявлю им: Я никогда вас не знал; отойдите от Меня, делающие беззаконие». (Мтф.7.21-22.) Автор христианства был далёк от того, чтобы добиваться привязанности Своих последователей снисходительным отношением к ошибкам, которые могло вызвать неуместное рвение в служении Ему. Это было доказательством как искренности, так и рассудительности.

V. И, в-пятых, Он не поддался ни одной из порочных страстей, свойственных стране, или естественному предубеждению, сформировавшемуся у людей в процессе воспитания. Выросший в еврейской семье, исповедовавшей крайне консервативную религию, в эпоху и среди людей, более приверженных ритуалу, чем другой части этой религии, Он создал институт, в котором было меньше ритуалов и который был проще, чем любая религия, когда-либо существовавшая среди людей. Я допускаю, что нам известны примеры энтузиазма, который сметал на своём пути все внешние установления. Но этот дух явно не определял поведение нашего Спасителя ни в том, как Он относился к религии Своей страны, ни в том, как Он создавал Свой собственный институт. В обоих случаях Он являл здравый смысл и умеренность в суждениях. Он осуждал чрезмерную или, возможно, притворную щепетильность в отношении субботы, но как Он это осуждал? не отвергая и не осуждая сам институт, а заявляя, что «суббота для человека, а не человек для субботы», то есть что суббота должна подчиняться своей цели, а эта цель — истинное благо тех, кто подчиняется закону. То же самое можно сказать о скрупулёзности некоторых фарисеев в уплате десятины с самых незначительных предметов, сопровождающейся пренебрежением к справедливости, верности и милосердию. Он упрекает их в том, что они не туда направляют свою заботу. Он не высказывает неуважения ни к закону о десятине, ни к тому, как они его соблюдают; но Он отводит каждому виду обязанностей подобающее место в шкале нравственной значимости. Всего этого можно было бы ожидать от хорошо образованного, хладнокровного и рассудительного философа, но не от простого еврея и уж тем более не от пылкого энтузиаста.

VI. Ничто не могло быть более придирчивым, чем комментарии и толкования еврейских мудрецов того времени; ничто не было более ребяческим, чем их распри (Недостаточное знание материала автором XVIII в. — Пер.).. Их уклонение от соблюдения пятой заповеди, их толкование закона о клятвах — примеры дурного вкуса в вопросах морали, который тогда преобладал. В то же время в многочисленных изречениях нашего Спасителя, многие из которых относятся к различным предписаниям иудейского закона, нет ни одного примера софистики, ложных тонкостей или чего-то подобного.

VII. Евреи той поры были довольно нетерпимыми и замкнутыми людьми. В Иисусе же, независимо от того, рассматриваем ли мы Его учение или Его пример, мы видим не только доброжелательность, но и самую широкую и всеобъемлющую доброжелательность. В притче о добром самаритянине суть в том, что человек, которому он помог, был национальным и религиозным врагом его благодетеля. Наш Господь провозгласил справедливость Божественного управления, когда сказал иудеям (что, вероятно, их удивило): «Многие придут с востока и запада и сядут с Авраамом, Исааком и Иаковом в Царстве Небесном, а дети царства будут извержены во тьму внешнюю» (Мтф.8.11.) Его упрек ученикам в поспешном рвении, когда они непременно призвали бы огонь с небес, чтобы отомстить за оскорбление, нанесенное их Учителю, свидетельствует о мягкости Его характера и Его религии, а также о Его мнении о том, как следует поступать с самыми неразумными противниками, или, по крайней мере, о том, как с ними не следует поступать. Следует обратить внимание на слова, которыми он выразил свой упрек: «Не знаете, какого вы духа». (Лк.9.55.)

VIII. Наконец, к качествам нашей религии в том виде, в каком она вышла из рук её Основателя и Его апостолов, можно отнести её полную оторванность от всех видов церковной или гражданской политики; или, выражаясь языком, который сейчас в моде у некоторых людей, от политики священников или государственных деятелей. Заявление Христа о том, что “Царство Его было не от мира сего”, записанное св. Иоанном; Его уклонение от ответа на вопрос, законно или нет платить дань кесарю, упомянутое тремя другими евангелистами; Его ответ на просьбу, обращенную к Нему с просьбой вмешаться в вопрос собственности: “Человек, кто поставил Меня начальником или судьей над тобой?”, приписываемый Ему св. Лукой; Его отказ исполнять обязанности уголовного судьи в деле о женщине, взятой в прелюбодеянии, как об этом рассказывает Иоанн, — все это понятные значения того, что думал наш Спаситель по этому поводу. Что касается политики в привычном смысле этого слова или дискуссий о различных формах правления, то христианство уклоняется от любых вопросов на эту тему. В то время как политики спорят о монархиях, аристократиях и республиках, Евангелие одинаково применимо, полезно и дружелюбно к ним ко всем; поскольку, во-первых, оно стремится сделать людей добродетельными, и поскольку хорошими людьми легче управлять, чем плохими, при любой конституции; во-вторых, оно утверждает, что повиновение правительству в обычных случаях является не просто подчинением силе, но долгом совести; в-третьих, оно вызывает настроения, благоприятные для общественного спокойствия, ибо главная забота христианина — спокойно пройти через этот мир, чтобы жить в согласии с Богом., в-четвертых, Он молится за общины и за правителей общин, какого бы описания или наименования они ни были, с заботой и рвением, пропорциональными тому влиянию, которым они обладают на человеческое счастье. Всё это, на мой взгляд, именно так, как и должно быть. Если бы в Священном Писании было больше политических мотивов или тем, которые можно было бы использовать в политических целях, то оно было бы использовано в худших целях, независимо от того, на чьей стороне оно было бы.

Таким образом, когда мы рассматриваем Христа как Учителя нравственности (помня о том, что это была лишь второстепенная часть Его деятельности и что нравственность по своей природе не допускает открытия, как в науке), когда мы рассматриваем либо то, чему Он учил, либо то, чему Он не учил, либо суть, либо манеру Его наставлений, то, что он предпочитал твёрдые добродетели популярным, что Он отдавал предпочтение характеру, который обычно презирают, а не тому, который повсеместно восхваляют, то, что Он ставил на место наших распущенных пороков сдерживающий фактор даже в мыслях; Его сведение человеческого долга к двум хорошо разработанным правилам, Его повторение этих правил, акцент, который Он придавал им, особенно в сравнении с положительными обязанностями, и то, что Он фиксировал на этом чувства Своих последователей; Его исключение всякого учета репутации в нашей набожности и милостыне, а также равенство отношения к людям в других наших добродетелях; если учесть, что Его наставления были даны в форме, рассчитанной на впечатление, точную цель в Его ситуации, с которой следовало считаться; и что они были проиллюстрированы притчами, выбор и структура которых вызвали бы восхищение в любом сочинении, какое бы оно ни было; когда мы наблюдаем Его свободным от обычных симптомов энтузиазма, жара и неистовства в набожности, строгости в институтах и конкретности в описании будущего состояния; свободным также от пороков Его времени и страны; жившим без суеверий среди самых суеверных людей, при этом не осуждающим положительные различия или внешние обряды, но трезво призывающим их к принципу их установления и к их месту на шкале человеческих обязанностей; без софистики или придирчивости, среди учителей, не замечательных ничем, кроме легкомысленных тонкостей и придирчивых объяснений; видим, что Он искренен и свободен в Своих суждениях об остальном человечестве, хотя и принадлежит к народу, который предъявлял особые претензии на Божественное благоволение, и вследствие этого мнения был склонен к пристрастию и ограничениям; когда мы не находим в Его религии схемы построения иерархии или служения взглядам человеческих правительств; одним словом, когда мы сравниваем христианство в том виде, в каком оно пришло от своего Создателя, либо с другими религиями, либо с ним самим в других руках, даже самое несговорчивое понимание будет вынуждено признать честность и, я думаю, здравый смысл тех, кому оно обязано своим происхождением, а также то, что к свидетельствам таких людей следует относиться с некоторым вниманием, когда они заявляют, что знают, что их религия исходит от Бога, и когда они подкрепляют истинность своего утверждения чудесами, которые они сотворили или свидетелями которых они были.

Возможно, качества, которые мы наблюдаем в этой религии, свидетельствуют о чём-то большем. Они были бы необычными, если бы религия исходила от любого другого человека, но для того, от кого она исходила, они необычны в высшей степени. Как выглядел Иисус? Еврейский крестьянин, сын плотника, живший с родителями в отдалённой провинции Палестины до тех пор, пока не стал публичной фигурой. У Него не было учителя, который мог бы наставлять или направлять Его; Он не читал никаких книг, кроме трудов Моисея и пророков; он не бывал в крупных нееврейских городах; Он не учился у Сократа или Платона — ничто не могло сформировать у Него вкус или суждения, отличающиеся от тех, что были у Его соотечественников и людей того же сословия, что и Он Сам. Если предположить, что Его нравственные принципы можно почерпнуть из греческих и римских сочинений, то это были сочинения, которых Он никогда не видел. если допустить, что это не более чем то, чему учили в разное время и в разных местах, Он не мог собрать их воедино.

Кто был Его соратником в этом начинании — кто был тем, в чьи руки перешла религия после Его смерти? Несколько рыбаков на Тивериадском озере, не слишком образованных и таких же странных в плане создания нравственных правил, как и Он Сам. Предположим, что миссия была реальной, тогда всё становится на свои места; несоответствие авторов произведению, а персонажей — замыслу больше не удивляет нас. Но без реальности очень трудно объяснить, как такая система могла исходить от таких людей. Христос не был похож на других плотников; апостолы не были похожи на других рыбаков.

Но этими наблюдениями тема не исчерпывается. Та её часть, которая в наибольшей степени сводится к аргументации, была изложена, и, я надеюсь, верно. Однако есть и другие, более расплывчатые темы, которые всё же заслуживают внимания читателя.

Характер Христа является частью нравственного учения, изложенного в Евангелии. Следует обратить внимание на то, что ни Его последователи, ни Его враги не обвиняли Его в каких-либо личных пороках. Это замечание столь же старо, как и слова Оригена: «Хотя против достопочтенного Иисуса было выдвинуто бесчисленное множество лживых и клеветнических обвинений, никто не осмелился обвинить Его в невоздержанности». (Or. Ep. Cels. 1. 3, num. 36, ed. Bened.) В течение 500 лет после Его рождения не возникает никаких размышлений о Его моральном облике, никаких обвинений или подозрений в каком-либо нарушении чистоты и целомудрия. Эта безупречность более своеобразна, чем мы склонны себе представлять. Какое-нибудь пятно марает мораль почти любого другого учителя и любого другого законодателя.[51]Зенон-стоик и Диоген-киник впали в крайнюю распущенность, в которой подозревали и самого Сократа. Солон запретил рабам совершать противоестественные преступления. Ликург допускал воровство как часть воспитания. Платон рекомендовал создать женское сообщество. Аристотель отстаивал общее право на ведение войны с варварами. Старший Катон был известен жестоким обращением с рабами; младший отказался от своей жены. Почти у всех языческих моралистов есть один общий принцип, который, однако, отчётливо прослеживается в трудах Платона, Ксенофонта, Цицерона, Сенеки, Эпиктета. Этот принцип заключается в том, что они позволяли своим ученикам и даже рекомендовали им соблюдать религию и религиозные обряды каждой страны, в которую они попадали.

Во-вторых, в историях об Иисусе Христе, которые до нас дошли, хотя они и очень короткие и представляют собой повествование, а не наблюдение или панегирик, мы видим, помимо отсутствия каких-либо признаков порока, следы преданности, смирения, доброты, мягкости, терпения и благоразумия. Я говорю о следах этих качеств, потому что сами качества можно вывести из событий, поскольку в Евангелиях никогда не используются термины, описывающие Христа, и ни в одной части Нового Завета нет его формального портрета.

Таким образом, мы видим набожность Его ума в том, что Он часто уединялся для молитвы; (Мтф.14.23, Лк.9.28, Мтф.26.36 .) в том, что Он постоянно благодарил; (Мтф.11.25. Мк.8.6. Иоан.6.23. Лк.22.17.) в том, как Он сравнивал красоту и явления природы с щедростью Провидения (Мтф.6.26-28), в Своих искренних обращениях к Отцу, особенно в коротком, но торжественном обращении перед воскрешением Лазаря из мёртвых; (Иоан.11.41.) и в глубоком благочестии, с которым Он вёл Себя в саду в последний вечер Своей жизни: (Мтф.26.36-47), Его смирение при постоянных упреках в стремлении к превосходству (Мк.9.33.) добродушие и нежность в обращении с детьми; (Мк.9.16.) в слезах, которые Он проливал из-за падения Своей страны, (Лк.18.41.) и из-за смерти Своего друга; ( Иоан.11.35), в том, что Он обратил внимание на лепту вдовы ( Мк.12.42), в Его притчах о добром самарянине, о неблагодарном рабе, о фарисее и мытаре, автором которых мог быть только человек, обладающий человеколюбием. Мягкость и снисходительность Его характера проявляются в том, как Он упрекает Своих учеников за излишнее рвение в самаритянской деревне (Лк.9.55), в Его разговоре с Пилатом (Иоан.19.11), в Его молитве за врагов в момент страданий (Лк.23.34); Он поступил так, как подобает, и часто так поступал, но тогда, как я понимаю, это было в новинку. Его благоразумие проявляется там, где оно нужнее всего, в Его поведении в трудных ситуациях и в ответах на коварные вопросы. Вот несколько примеров: -в различных случаях он уклонялся от первых же признаков волнения (Мтф.14.22, Лк.5.15-16, Иоан.5.13-15.) и с особой тщательностью, как видно из Мтф.12.19), совершал Своё служение в тишине; Он отказывался от любого вмешательства в гражданские дела страны, о чём свидетельствует Его поведение в случае с женщиной, пойманной в прелюбодеянии (Иоан.8.1.) и Его отказ вмешаться в решение спора о наследстве: (Лк.12.14.), Его рассудительные, но, как может показаться, неподготовленные ответы будут признаны таковыми в случае с римской данью (Мтф.22.19.) в затруднительном положении, связанном с вопросом о делах будущего состояния, как это было предложено Ему в случае с женщиной, вышедшей замуж за семерых братьев (Мтф.22.28) и особенно в Его ответе тем, кто требовал от Него объяснения, на основании чего Он действует. Этот ответ заключался в том, что Он задал им вопрос, который находился между теми самыми трудностями, в которые они коварно пытались Его втянуть. (Мтф.21.23, и далее.)

Уроки, которые преподал нам Спаситель, помимо того, что уже было отмечено, затрагивают, и зачастую весьма трогательно, некоторые из самых интересных тем, связанных с человеческим долгом и размышлениями; с принципами, которыми будут руководствоваться решения, принимаемые в последний день; (Мтф.25.31 и далее) с высшей, или, скорее, первостепенной важностью религии; (Мк.8.35. Мтф.6.31-33. Лк.12.4-5, 16-21.)самыми настойчивыми призывами и самыми ободряющими приглашениями к покаянию (Лк.15) самоотречению (Мтф.5.29.) бдительности, (Мк.13.37.24.42, 25.13.) умиротворении, (Лк.17.4.Мтф.18.33, и далее.) уверенности в Боге, (Мтф.6.25-30.) ценности духовного, то есть мысленного, поклонения (Иоан.4.23-24.) необходимости нравственного послушания и подчинения духу и принципу закона, а не поиска обходных путей в техническом толковании его положений. (Мтф.5.21.)

Если мы распространим наши рассуждения на другие части Нового Завета, то можем предложить в качестве одних из лучших и кратчайших правил жизни или, что то же самое, описаний добродетели, которые когда-либо были даны, следующие отрывки:

«Чистое и непорочное благочестие пред Богом и Отцом есть то, чтобы призирать сирот и вдов в их скорбях и хранить себя неосквернённым от мира». (Иак.1.27.) «Ибо заповедь сия состоит в одном, чтобы вера, надежда и любовь не ослабевали» (1 Тим.1.5.).«Ибо явилась благодать Божия, спасительная для всех людей, научающая нас, чтобы мы, отвергнув нечестие и мирские похоти, жили в трезвости и праведности в нынешнем веке» (Тит 2.11-12.)

Перечисления добродетелей и пороков, достаточно точные и бесспорно справедливые, приводятся св. Павлом в трёх отдельных посланиях к его новообращённым. (Гал.5.19, Кол.3.12, 1 Кор.13.). Относительные обязанности мужей и жен, родителей и детей, хозяев и слуг, христианских учителей и их паствы, правителей и их подданных изложены тем же автором (Еф.5.33, 6.1-5. 2 Кор.6.6-7.Рим.13) на самом деле не с обилием, подробностями или отчетливостью моралиста, который в наши дни должен сесть за написание глав на эту тему, но с ведущими правилами и принципами в каждой; и, прежде всего, с правдой и авторитетом.

Наконец, весь Новый Завет пронизан благочестием, почти неизвестным языческим моралистам, религиозными добродетелями, глубочайшим почитанием Божества, постоянным ощущением Его щедрости и защиты, твёрдой уверенностью в конечном результате Его замыслов и распоряжений, готовностью при любых обстоятельствах обращаться к Его милосердию, чтобы удовлетворить человеческие потребности, получить помощь в опасности, избавиться от боли, получить прощение грехов.