— Каково место Священного писания в теологии освобождения?

— В Латинской Америке, может быть, в большей степени, чем в других местах, мы хорошо понимаем опасности, связанные с любой интерпретацией Священного писания. Не следует забывать, что Евангелие — это буква, и разве св. Павел не говорил, что буква убивает, а дух оживляет? Но Евангелие — это не только дух; это прочитанная и интерпретированная сегодня буква, и эта буква может убивать, как это делала древняя буква, связанная с Иисусом. Содержание Ветхого завета, прочитанное фарисеями, не позволило им признать в Иисусе Бога, присутствующего в истории.

Документ Медельина и основные официальные тексты церкви в Латинской Америке свидетельствуют о том, как трудно признать включение Бога в исторические события. Если не рассматривать эти события с точки зрения, вытекающей из предварительного прочтения Евангелия, присутствие Бога ускользает от нас.

— Как Вам удается избежать ошибочной интерпретации Евангелия?

— Мой ответ не может быть гарантией. Я считаю, что еще до чтения Евангелия следует сделать выбор в пользу бедных. Это выбор, по которому Бог предпочитает гуманизировать жизнь человека, начиная с тех, кто страдает и находится в бесчеловечных условиях. Это отмечаемое у Матфея в главе XXV предпочтение голодным является для нас ключом интерпретации Евангелия. Только исходя из такой предварительной установки, можно правильно понять Евангелие.

Но это предположение. Я не могу доказать с помощью Евангелия, что отношение к нему должно быть именно таким, потому что, начав доказывать, я уже интерпретирую Евангелие по-своему, тогда как другие делают это совершенно иначе. Таким образом, я рискую: единственное, что я могу сделать, — показать, что в Евангелии предварительные условия прочтения являются необходимым условием правильной интерпретации. Я считаю, что нельзя непосредственно связывать с проблемой евангельскую букву, потому что она — всего лишь буква и, как таковая, убивает и ожесточает сердца.

Обратимся, начиная с Евангелия от Марка, к великим спорам Иисуса со своими противниками. Первый относится к использованию субботы. Фарисеи думали получить ответ вместе с законом, но Иисус поставил перед ними вопрос, основанный на предварительной интерпретации. Действительно, он не требовал от них дозволенного законом, он спрашивал их, можно ли делать добро или зло в субботний день. Почему? Потому что, прежде чем читать о том, что Бог говорил о субботе, следует знать его отношение на тот момент, когда он об этом говорил.

Другая полемика — о знамениях времени. Фарисеи не были уверены в наличии Бога в Иисусе и потому требовали от него небесного знамения, чего-то, исходящего непосредственно от Бога, некоторое Откровение, имеющее прямое отношение к Священному писанию. Иисус отказался, говоря, что люди знают, что им надо делать. И он убедил своих слушателей делать то же, что объясняет его присутствие. Это ответ, который следует искать не в небесах, а в истории.

Также и с притчей о добром Самаритянине[174], в которой только не знавший закона, но имевший открытое сердце смог дать правильное толкование закона, тогда как специалисты, священники и левиты, не действовали в согласии с законом. Их интерпретация была ошибочной, потому что у них не было предварительного отношения, которое позволило бы им хорошо трактовать закон.

— И во всем этом есть идеология?

— Леонардо Бофф рассказывает, что однажды он спрашивал крестьян низовой общины штата Акре (Бразилия), как Христос искупил их грех. Ответ был дан сразу: «Своими крестом и страданиями». Тогда он спросил, почему эти люди, как кажется, забыли основное из жизни Иисуса — его защиту бедных, больных, даже его восстание, а помнят лишь о его страданиях на кресте.

Не нужно быть марксистом, чтобы заподозрить здесь обман. Теология, которой пичкали этих бедняков, привела их к мысли, что они тем ближе к Богу, чем больше страдают. Подозрения, что общая культура деформировала христианскую теологию, чтобы служить интересам господствующих классов, вполне обоснованны. Более того, угнетенные, получившие это истолкование Слова Божьего и поддерживающие его, совершенно не знают, что речь не идет об истинной интерпретации.

Именно нам надлежит попытаться заново истолковать Писание, исходя не из своего каприза, а из серьезного и научного чтения Библии, не скрывая при этом своих позиций. Наш Бог — это Бог, который сам принял сторону бедняков.

— Значит ли это, что даже внутри теологии освобождения имеются тенденции такого типа?

— Несомненно. Я думаю, что христианская теология весьма часто была орудием угнетения. И долг теолога — занять определенные позиции до чтения Писания. Это необходимо. Мой долг — систематически подвергать сомнению культуру, которая представляла Слово Божье, искаженное интересами общества, боязнью свободы, интересами расы или пола.

Чтобы придать пастырской теологии более справедливую версию христианской веры, чтобы воспринять более соответствующий намерениям Иисуса способ прочтения Евангелия, являющегося его (Христа) источником, мы должны продолжать эту работу, что предполагает проявление определенной смелости внутри церкви.