Первые формальные размышления об освобождении, как известно, родились в Латинской Америке и стали выражением мнения двух других крупных составляющих «третьего мира» — Африки и Азии. Они не копировали и не воспроизводили наши речи. Сначала, да, там перевели наши книги, но вскоре они «пересмотрели» эти импульсы и эту открытость, ориентируя их на свою специфическую проблему. Например, в Африке была подчеркнута проблема культурного отчуждения, которое там назвали антропологической бедностью народа, открывшего свою культурную сущность. Негры потеряли способность быть неграми-африканцами и восприняли основные черты других народов. Отсюда восстановление африканизма, африканской, племенной, религиозной культуры или культуры жизни, культуры того целого, чем является жизнь на Земле, — процесс, проходящий над биологической жизнью, никогда не отрывающийся от основы, то есть не освобождающийся от материальной жизни, от средств к жизни, не отрывающийся от социально-экономических аспектов освобождения. Ясно, что освобождение имеет значительно больше вариантов, оттенков, оно значительно большего масштаба, чем простое освобождение от голода, от материальной бедности. В Азии, где христиане в меньшинстве (2%), подчеркивалось прежде всего возвращение потенциального освободителя крупных восточных религий, потому что эти крупные религии являются выражением надежд человечества, силы жизни этих народов. Они нашли смысл, надежду в своей религии, для них было важно восстановить исторический, культурный, религиозный, мистический капитал в освободительном ключе, чтобы эти религии не трактовались с целью усиления существующего положения идеологическим, мистификаторским образом, как, мы знаем, нередко они используются.

Очень важный вклад, сделанный африканцами, азиатами и нами, латино-американцами, в теологию освобождения, состоит в расширении классовой концепции в пользу народной. Народ — это гораздо более богатая концепция, чем концепция классов, потому что она более открыта, содержит классовый аспект, превышает его и включает социально-экономическое освобождение, которое подразумевает также освобождение политическое культурное и историко-религиозное. Теологи освобождения обогатили концепцию освобождения этих религий не только освобождением бедных, но и освобождением негров.

Этот теологический опыт, как вы знаете, находит также свое отражение в экспериментах, которые мы имеем в Европе. Об этом говорит и Ратцингер в Инструкции. Кажется, Рим несколько озабочен «общим отравлением» проблематикой освобождения теологов, семинаристов, христиан… в «первом мире», и даже в США.

После универсализации[188], приданной Римской инструкцией, мы ожидаем, что Европа и Соединенные Штаты внесут серьезный теологический вклад, очевидно, еще раньше — церковный, потому что нельзя понять теологию освобождения в Европе без предшествующих движений, экспериментов и попыток освободительной веры, которые мне кажутся предваряющими, потому что в Европе имеется ярко выраженный церковный, религиозный фермент…