Сопоставление теологии освобождения с этикой «Солидарности» напрашивается само собой. В обоих случаях мы сталкиваемся с мощным общественным движением, направленным против политического и экономического тоталитаризма. В обоих случаях имеется связь между проблемой свободы и проблемой религии; в обоих случаях возникает универсальное сотрудничество между интеллигенцией, с одной стороны, и угнетенными и эксплуатируемыми — с другой. Моральные основы обоих движений кажутся аналогичными: они базируются на обострении сознания в ответ на социальную несправедливость человека. Между ними образуются взаимные связи: освобождение без солидарности так же невозможно, как и солидарность без освобождения.

Но есть также и различия. С одной стороны, перед нами общественное движение международного характера, определяющее себя с помощью теологического концептуального аппарата и исходящее не только из реформы государства и экономики, но и из реформы церкви, что вызывает понятное беспокойство других теологов и иерархии. На другой стороне мы видим движение несомненно польское, которое независимо от своих успехов все еще до такой степени поглощено решением собственных текущих дел, что у него не остается времени на более глубокие теоретические размышления. Последнее движение хотя и связано с религией, однако не претендует на самоопределение с помощью теологии, ни тем более на преобразование церкви: «Солидарность» определяет свое значение, пользуясь рамками этических ценностей.

Но наиболее важные различия, по всей вероятности, кроются в ином. Они вытекают из отношения обоих движений к революции. Теология освобождения (по крайней мере по определению своих выдающихся представителей) ждет революцию и видит в ней осуществление надежд угнетенных. Для движения «Солидарность» революция уже за плечами, причем как историческое событие, которое оставило после себя больше проблем, чем оказалось способным решить. Рожденная революцией общественная система привела мир труда к неведомому ранее историей кризису. Социальные беды, изгнанные в дверь, вернулись в окно. Что сделать, чтобы победить их? Одно ясно: отныне революцию следует исключить. Отсюда вырисовывается различный подход двух движений к этике: в то время как одни размышляют о том, как следует преобразовывать этику, чтобы открыть дорогу революции, другие спрашивают, что делать, чтобы привить этику послереволюционному миру…

Корни движения за освобождение и движения «Солидарность» кажутся аналогичными: они рождаются из опыта жертв социальной несправедливости. Теология освобождения определяет их одним словом: «бедные». «Бедные» являются моральным поводом существования движения за освобождение и его теологии. Если бы не было бедных, не было бы ни того, ни другого. «Бедность» придает значение и узаконивает всю освободительную деятельность. Одновременно теология освобождения совершает огромное усилие, чтобы определить концепцию «бедного» в религиозном, теологическом плане…

Перейдем к «Солидарности». Что означает для нее «выбор в пользу бедных»?.. Следует признать открыто: понятие «бедный» не играет в этом движении существенной роли. Не потому, что нет бедных или что их проблемы не привлекли внимания движения, а, напротив, потому, что это слово не отражает сущности польской ситуации… Тоталитаризм разрушил элементарные общественные связи, включая национальные… Горечь из-за растраченного богатства (растрачено многое: сырье, энергия, таланты и в первую очередь добрые намерения людей) ярче всего проявилась в горестях от бедности. Потому основной задачей движения «Солидарность» стала реформа трудовой системы: работа над трудом. Речь шла о лечении корней общественной болезни.

Когда фабрика работает нормально и получает прибыль, рабочие могут требовать повышения зарплаты. Но что делать, если фабрика работает плохо и имеет одни убытки? В этом случае пытаются изменить систему. По правде говоря, начинать менять надо сверху. Но каких рыб ловить, если хозяин — государство? Выхода нет: следует менять государство. И это также цель движения «Солидарность».

Изменить государство не значит разрушить его. Но использовать для этой цели насилие, вызвать революцию — это, конечно, не поможет. Революция уже была. Государство, которое следует преобразовать, как раз и есть результат революции. Значит, необходимо прибегнуть к иным, мирным средствам. Движение «Солидарность» стало движением, идущим по пути самоограничения…

После этих по необходимости кратких размышлений о связях между теологией освобождения и «Солидарностью», с одной стороны, и «бедным» из Библии и революцией, с другой, обратимся к проблеме связей с марксизмом и социализмом, важной для обоих движений.

Между теологией освобождения и марксизмом связи не односторонние. Разные течения теологии освобождения подчеркивают различные аспекты такого отношения…

Вопрос об отношении теологии освобождения к марксизму еще живо обсуждается. Как представляется эта проблема в перспективе движения «Солидарность»?

Общеизвестно, что марксистская философия в Восточной Европе переживает состояние кризиса. Какова природа этого кризиса? Его основа — в катастрофе системы предлагаемого труда. Все прочие причины (а они имеются) вторичны… Истинное поражение марксизм потерпел в области труда. Марксизм не принес обещанного освобождения труда. Труд, организованный по-марксистски, перестал быть трудом. В чем состоит эта «организация»? Ее сущностью должна стать «социализация» труда. Кризис труда был следствием доктринальной ошибки «социализации»…

Формы «социализации» средств производства были различными. Одной из основных форм было огосударствление: в один прекрасный день государство силой особого декрета стало владельцем средств производства. Но независимо от других форм, возникших постепенно, «социализация» всегда основывалась на принципе, что частное — это «плохо», в то время как «социализированное — это уже не частное».

И это привело к тяжелым последствиям.

В экономическом плане навязывается борьба против частного капитала и частной капитализации, что приводит к разрушению ремесленничества, мелкой промышленности, сельского хозяйства. Капитал, по знаменитой метафоре Маркса, — «вампир», который сосет кровь рабочих: он рождается из крови и живет, продолжая ее высасывать. Только государство имеет право владеть капиталом. Заключенный в государственную клетку вампир должен был бы преобразоваться в ручного старого козла. Но в современном обществе невозможно развитие труда без капитала. И вообще, капитал — это не просто богатство скупого, радующегося обладанию, но это — реальность, включающая человеческий труд и способная произвести новый труд, новое богатство…

В фазе значительного развития труда, когда перепроизводство и необходимость сокращения рабочего времени ставятся на повестку дня, страны «социализированной» экономики страдают от недостатка продуктов питания, квартир, лекарств; страдают от удлинения рабочего дня, от крайностей бюрократии и непродуктивного труда; испытывают зависимость собственной системы от «капиталистических» стран, у которых есть капитал.

Последствием «социализации» является растущая необходимость усиливать политическую власть над экономикой. Государство обязано проникать повсюду, где существует хоть тень подозрения на образование капитала. Оно должно уделять особое внимание тем секторам экономики, в которых, впрочем, только по его концепции продолжает существовать капитал (ремесленничество, мелкое сельское хозяйство и т. п.). И это провоцирует мощный рост бюрократии, единственная задача которой — контроль над экономической жизнью. Экономика должна вынести на собственных плечах тяжесть, ограничивающую свободу экономического движения. Но экономика не может жить, не располагая для развития свободным пространством, не имея автономных и прибыльных предприятий. Необходим свободный рынок. Однако там, где существует много предприятий, но только один хозяин, нельзя говорить о свободном рынке. И, таким образом, «социализированная» экономика в конце концов превращается в жертву своих противоречий: с одной стороны, она нуждается в усилении политической власти, чтобы бороться против капитала, а с другой — ей нужен свободный рынок как гарантия развития.

Не менее трагичными были моральные последствия борьбы с «частной» собственностью. И в этой области человек в конце концов впал в противоречие. Человеку навязывалась вера в то, что обладание с моральной точки зрения плохо или по крайней мере подозрительно, и не только в отношении владения вещами, но в конечном счете и в обладании самим собой. Утверждалось, что человеку лучше уступить политической власти себя самого, как он уступил свои орудия труда. Но человек не в состоянии уменьшить жажду обладания: чем больше ее душат, тем больше она проявляется. Человек это знает: чтобы существовать, надо иметь, прежде всего иметь себя самого. Есть ли выход из подобного противоречия? Единственный выход — использовать, потреблять. Кто использует, у того и есть, и нет одновременно: есть — потому, что он в конце концов использует; нет — потому, что он только использует. Использование становится формой, заменяющей обладание. Таким образом, «используется» не только то, что имеется «для использования» (потребительские товары), но и то, что существует «не для использования», то, что является орудием труда (фабрики, земля и т. д.). Таким образом, рождается новый вариант общества потребления в самом радикальном смысле этого слова — общества, которое, в отличие от капиталистического, использует не то, чем владеет, а то, что не было и не является его собственностью.

Но кто особенно владеет правом «использования» в мире «социализированной» экономики? Равно ли это право для всех? Ничего подобного. Им пользуются те, кто лоялен по отношению к политической власти и ее идеологии, им пользуются представители номенклатуры. Они становятся истинными «использователями» средств производства и имеют особое право располагать плодами труда. Таким образом, родился новый класс, некогда названный «красной буржуазией». «Новая буржуазия», однако, радикально отличается от старой: старая создавала промышленность и вела к развитию техники, новая стала основным фактором загнивания и кризиса труда. История стран «реального социализма» — это в значительной мере история борьбы рабочих против этой «буржуазии».

Другими словами: ошибки концепции о сущности «социализации» ведут к потере господства над процессом развития труда. Маркс видел в революции орудие освобождения производительных сил, которые должны были бы привести к расцвету человеческого труда. Но предвидение Маркса оказалось ошибочным. Плодом революции стало еще большее рабство труда. Цена конституции и сохранения искусственной системы труда оказалась абсурдной и трагически высокой. Сегодня, в фазе перестройки, когда социалистические страны экспериментируют с путями выхода из кризиса, это очевидно: не стоило труда этого добиваться…

Теология освобождения полностью приняла основополагающий тезис о наличии тесной связи между реальным освобождением и религиозным спасением: освобождение человека от того, что его унижает или ограничивает его автономию, является неотъемлемым условием Вечного Спасения. Действительно, как же можно спасти человека, не выросшего до того, чтобы стать самим собой? Как можно спасти человека, лишенного собственной воли и разума, жертву примитивных опасений за повседневную жизнь? Человек такого рода живет вне личной жизни. Он не может быть сыном Божьим, потому что не вырос до личности. В том же самом направлении движется и мысль «Солидарности». С той только разницей, что в этом случае акцент делается на идее человеческого достоинства: жизнь вне человеческого достоинства угрожает спасению.

Таким образом, оба общественных движения, осуществляя в соответствующих странах глубокие изменения, вносят в то же самое время глубокие изменения в сферу религии…

Переход от индивидуалистской религии к религии ответственной — это собственное завоевание обоих движений. Мы отдаем себе отчет, что речь идет только о начале; перспективы трудноопределимы. Поэтому еще более необходимы объединенное сотрудничество и взаимный обмен опытом. При глубине основополагающих связей все существующие различия оказываются менее важными.