…Среди ложных логических посылок средневековые схоласты использовали также и производные от ignoratio elenchi, то есть от ложного применения категорий. Тишнер применяет такие общие понятия, как «революция», «бедный», «марксизм», «церковь», не пытаясь критически осветить их логическое и историческое содержание. Пренебрежение это наносит тем больший ущерб, что оно связано с похвальным намерением сопоставить два социально-культурных явления, совершенно различных даже по форме выражения.

Посмотрите, как Тишнер использует категорию «бедный». Зачем сближать абсолютность бедных в теологии освобождения с использованием этой категории якобинцами в период Великой французской революции? Робеспьер — до Маркса, Гутьеррес — после. Якобинцы использовали образ бедного абстрактно как орудие, выражая интересы третьего сословия…

Теология освобождения, напротив, родилась как процесс самосознания бедных (для которых теологи освобождения являются собственными и органичными интеллектуалами) и именно поэтому под прикрытием упрощений марксистского классицизма, то есть непременно в рамках мировоззрения индустриализированного общества. Когда Гутьеррес говорит о революции, его понимание совершенно отличается от тишнеровского, говорящего о революции в прошлом, не слишком задаваясь вопросом, не была ли она навязана извне, как пережитая на Востоке, и действительно ли это была революция. Более или менее освященные легионы «Солидарности» сформировались в рамках дисфункции польской производственной экономики, интегрированной в безумное планирование и управляемой сверху автократической политической системой; легионы крестьян, о которых говорит теология освобождения, живут на периферии международной производительной системы, даже вне периферии: они — жертвы и продукт не имеющего для них места индустриального общества. Марксизм, по Гутьерресу, — не идеология власти, а критический орган для использования без каких-либо иллюзий относительно возможности полного объяснения истории с его помощью.

Тишнер говорит о марксизме однобоко, игнорируя тот факт, что марксизм включает многое и даже, как свидетельствует история мышления, является рациональным орудием, в корне уничтожающим претензии СССР на реализацию проекта Маркса. Зачем же удивляться тому, что Тишнер в качестве авторитетов использует таких буржуазных мыслителей, как Г. Арендт и А. Новак?

Было бы слишком большим требованием к новой культуре ожидать от нее самокритичного понимания функции, которую религиозные аппараты Востока в последние десятилетия так заботливо осуществляют. Общее впечатление, что в этой части Европы церковь сохраняет свою клерикальную форму, не доходя не только до масштабов современности, но даже и до II Ватиканского собора. Тишнер с некоторым простодушием замечает, что церковь занята теологией освобождения, в этом случае не задаваясь вопросом, какая именно церковь имеется в виду (латиноамериканский епископат? Римская Курия?) и не означает ли подобная «занятость» инстинкт самосохранения. Действительно, образ Камило Торреса, «священника с ружьем», канонизировать сложно. Однако он свидетельствует о внутренней драме в самом широком евангельском смысле, то же легко (но так ли это легко для «церкви»?) отнести к фигуре епископа без ружья — Оскара Ромеро.

Пусть читатель очерка Тишнера судит сам. Только бы из настойчивого сближения двух революционных опытов случайно не возникла интегристская предвзятость, именно та предвзятость, которую Восток кладет таким образом в основу самой своей истории.