Между теологией освобождения и теорией «Солидарности» существуют не только глубокие различия, но и радикальный контраст. Действительно, они принадлежат к двум антагонистическим культурам и теологиям, потому что связаны с противоположными политическими и геополитическими проектами. Из этой культурной дистанции рождаются серьезные проблемы взаимных связей, доходящие до некоммуникабельности. Отсюда вытекают структурного характера сложности в отношении того, что этот очерк (Ю. Тишнера. —Прим. пер.)предложил, но не смог реализовать.

Кроме того, у «Солидарности» есть и дополнительная трудность, препятствующая пониманию приверженцев антагонистической культуры. «Солидарность» убеждена в том, что она якобы уже знает на длительном опыте несостоятельность революционной теории и практики. «Революция», о которой другие только мечтают, у нее уже за плечами. Вот почему ее активисты и интеллектуалы не берутся слушать послание, которое, с их точки зрения, в значительной степени преодолено. Напротив, они считают неотложным делом сообщение Западу своего собственного опыта, пытаясь предоставить ему возможность избежать культивации уже развеянных историей иллюзий.

Однако это убеждение, по счастью, совершенно необоснованно, потому что проекты освобождения, которые сегодня вдохновляют борьбу, культуру и теологию латиноамериканских народов, например Никарагуа, вовсе не являются воспроизведением потерпевших провал попыток европейского Востока. Напротив, это совершенно новые попытки, начинающиеся с исходного момента потерпевших крах и из уроков, которые извлекаются из этой неудачи. В частности, марксизм, к которому обращаются такие проекты, радикально отличается от марксизма советских учеников и глубоко связан с историей и практикой отдельных стран.

Другое серьезное следствие этого убеждения состоит в том, что в теорию «Солидарности» не входит критика системы капитализма и империализма, выработанная сегодня в странах «третьего мира».

Поэтому отказ от марксизма рискует привести к процессу некритичной реставрации и аннексии западного капитализма, безразличного к растущей маргинализации «третьего мира» и полному забвению идеалов солидарности, которыми движение вдохновлялось при его основании. Отказ от марксизма ведет, другими словами, к риску пересмотра серьезных проблем, поставленных марксистским анализом капиталистической эксплуатации и угнетения и приведших к поискам альтернативной модели общества, проблем, которые крах проводимого до сих пор исследования, конечно же, не устраняет, но, напротив, ставит сегодня все более неотложным образом.

Тем не менее радикальность антагонизма, отмеченного нами между теологией освобождения и теорией «Солидарности», не ведет к исключению возможности между ними плодотворного диалога, о котором говорил Ю. Тишнер. Исходным пунктом такого диалога должно стать взаимное признание солидарности со всеми людьми и народами, особенно с самыми угнетенными и маргинализированными, как эпицентром новой морали, человеческой и христианской, а также соответствующей этой морали политики… Таким образом, борьба за освобождение ориентировалась бы не на какую-либо реставрацию, а на новое созидание. Наконец, вновь обратиться к этическому и политическому централизму братской любви означало бы и для западного христианства необходимость ликвидировать свое сожительство с капиталистическим миром и снова начать играть подрывную роль, свойственную ему изначально.

Таким образом, в мире, на Востоке и на Западе, в гармоничном сплетении должно было бы прозвучать Слово, произнесенное Богом и обращенное к людям надежды: «…Вот, я обновляю все».