Б. Ш.: Предложенный вами в «Насилии и священном» анализ и в самом деле поразительным образом перекликается с этим первым прозрением Клаузевица: его «реальные войны» в каком–то смысле маскируют «абсолютную войну» и, сами того не ведая, стремятся ей соответствовать; точно так же чередование поражений и побед маскирует ту взаимность, которой становится это чередование ударов и контрударов. В вашей мысли, как и у Клаузевица, все складывается так, что одна полярность как будто маскирует другую, еще более кошмарную, череда игр с нулевой суммой движется, через усиление взаимности, к «истреблению» противника.

Р. Ж.: На самом деле, полярность — явление не простое, а комплексное. Наступление с одной стороны не означает неминуемое поражение с другой. Отсюда следует необходимость рассмотреть отношения между наступлением и обороной, и тут мы подходим к параграфам 16 и 17 первой главыКниги I. Зачастую наступающий одерживает над обороняющимся всего только временную победу: «Полярность, — пишет Клаузевиц, — заключается в их отношении к решающему моменту, т. е. к бою, но отнюдь не в самих наступлении и обороне». Посмотрите хотя бы на Наполеона, вечно вынужденного наступать и мобилизовать все больше и больше сил! Защищающийся, в свою очередь, может предпринять решительную контратаку, и даже более грозную, чем наступающий: в этом, но только лишь в этом, случае здесь имеет место полярность. Это абсолютно основополагающий момент, и здесь мы касаемся второго великого прозрения Клаузевица, представленного в форме парадокса:наступающий хочет мира, обороняющийся хочет войны.

В книге Жака Бенвиля о Наполеоне полно замечаний насчет того, что Наполеон действует именно в этом смысле. Вот, например, что говорит император накануне своей русской кампании:

Но хотя я и не хочу войны и в особенности далек от желания стать чем–то вроде польского Дон Кихота, я по меньшей мере могу настаивать на том, чтобы Россия оставалась верна альянсу[37].

И вот Наполеон начинает необратимую игру на опережение, которая заставляет его силой оружия удерживать в своих руках целый континент, чтобы продолжать следовать избранной им стратегии антианглийского блока. Александр I же, напротив, втайне желал войны и поэтому заключил с Англией новый торговый договор, который нарушал условия Тильзитских соглашений, а Кутузов позволил сжечь Москву, чтобы как следует подготовить дорогу Великой армии. Чтобы лучше понять эту идею, нам следует перескочить сейчас к главе VIIКниги VI, озаглавленной «Взаимодействие наступления и обороны»:

Если мы философски подойдем к происхождению войны, то увидим, что понятие войны возникает не из наступления, ибо последнее имеет своей абсолютной целью не столько борьбу, сколько овладение, а из обороны, ибо последняя имеет своей непосредственной целью борьбу, так как очевидно, что отражать и драться — одно и то же. Отражение направлено лишь на нападение и, следовательно, непременно его предполагает; между тем нападение направлено не на отражение, а на нечто другое, а именно на овладение и, следовательно, не предполагает непременно отражения. Поэтому вполне естественно, что если оборона первая вводит в действие стихию войны и лишь с ее нарождением образуется деление на две стороны, то оборона же первая устанавливает и законы войны[38].

Обороняющийся, таким образом, — это сразу и тот, кто начинает, и тот, кто завершает войну. Природа его укреплений, его вооруженных сил, а также его командования определяет то, каким будет наступление. За ним остается выбор той или иной местности, народная поддержка и выгода от того, как захлебывается атака, первоначальный порыв которой оканчивается тем, что она слабеет; он определяет, наконец, момент для контратаки. Исходя из аксиомы, согласно которой проще удержать, чем захватить, он является, таким образом, хозяином положения. Из этого мы можем заключить, что понятие обороныуже включает в себянаступление и потому в наибольшей степени подходит для того, чтобы сделать войну соответствующей ее концепту.Beati sunt possedentes{39}, как не устает повторять Клаузевиц. Обратите внимание, что это превосходно согласуется и с миметической теорией: образец (тот, кто готовится обороняться) есть также и тот, у кого хотят отнять (или вернуть себе) его добро; он есть, следовательно, тот, кто повелевает иультимативнодиктует свой закон другому. Устремление к крайности предполагает также и то, что я называю двойной медиацией, ибо обычно сложно понять, кто нападает первым; в некотором смысле это обычно тот, кто не нападает вовсе! Здесь все в точности как в определенного рода уголовных процессах, где жертва на самом деле виновна гораздо более обвиняемого. Когда в ход вступает насилие, неправы все. Наполеон заворожен Александром в той же мере, в какой сам Александр заворожен Наполеоном.

Мимесисприсвоения, определяющий поведение наступающего, не предполагает, по крайней мере здесь, какого–либоответа,—им будет контратака как средство обороны. Элементы обороны будут иметь место и со стороны того, кому предстоит эту самую контратаку отражать. Клаузевиц все это очень хорошо описал. Выходит так, что ситуацией управляет тот, кто «изначально» был в обороне. В этом и только в этом случае проявится принцип полярности: относительные полярности подготавливают абсолютную. В перспективе этого первенства обороны над наступлением следует говорить скорее не о рисках самоуничтожения, а о торжестве насилия. Триумф насилия со временем будет все большим: таков принцип превосходства обороны. Клаузевиц, таким образом, вовсе не утрирует войну, как полагал Лиддел Гарт, самый критичный его комментатор XX века[40], а демонстрирует, что оборона «диктует правила» наступлению. И в этом плане Клаузевиц очень хорошо понимает, чтосовременные войны столь жестоки именно потому, что они «взаимны»:мобилизация заставляет привлекать все большее и большее количество человек, пока не становится наконец «тотальной», как писал о конфликте 1914 года Эрнст Юнгер.

История, вообще говоря, не замедлила подтвердить правоту Клаузевица. Лишь «отвечая» на унижения Версальского договора и оккупацию Рейнской области, Гитлер сумел мобилизовать целый народ; «отвечая», в свою очередь, на немецкое вторжение, Сталин одержал решительную победу над самим Гитлером. Организовывая 11 сентября и все последующие теракты, Бен Ладен всего только «отвечал» Соединенным Штатам. Первенство обороны — это, в некотором смысле, именно то, в чем в ходе конфликта принцип взаимодействия проявляется как отсроченная полярность, — в том смысле, что победа не одерживается в одно мгновение, полной победой она становитсяпозже. Тот, кто считает, что, организуя оборону, управляет насилием, на самом деле сам управляется им, это очень важный момент. И вы совершенно справедливо сказали, что взаимодействие одновременно провоцирует и отсрочивает устремление к крайности: свойством этого последнего, быть может, как раз и является то, что оно возрастаетпостепенно, и еще более неотвратимо, чем в случае немедленной контратаки, которая могла бы очень быстро привести к мирным переговорам. Вот тот парадокс, который Клаузевиц нам помог отыскать: парадокс того, что непосредственность не непосредственна, а полярность является тем более грозной, чем более отсроченной. Бенвиль очень хорошо это чувствовал, хотя и не выстраивая такой теории, какую сейчас выстраиваем мы:

Две недели потребовалось на то, чтобы в Париже стало известно, что происходит в Петербурге. На действия одного правительства другое способно было ответить лишь с некоторой задержкой, и самым большим заблуждением здесь было бы представлять себе Наполеона и Александра обменивающимися вызовами на дуэль, как–либо отвечающими друг другу, предпринимающими взаимные, все больше и больше напоминающие провокации меры предосторожности. Не наступил еще век ультиматумов по телеграфу, мгновенных мобилизаций, принятых за несколько часов непоправимых решений. Каждый из императоров проживал свою «эволюцию» вдали от другого, и прошло в общем счете еще около двух лет перед тем, как разразиться буре[41].

Ноотсроченнаябуря будет в силу этого только еще страшней. Она предвещает другую военную кампанию России, уже XX века: в ней Гитлер повторит ошибки Наполеона. Это будет эпоха Сталина, и в кабинете у себя он повесит огромные портреты Кутузова или царя{42}. Так за потрясениями коммунизма проявляется старая Россия. Миметическая теория, подкрепленная в данном случае взаимодействием, обязывает нас исследовать историю больших скоплений людей, принимая при этом в расчет очень большую амплитуду ее осцилляций. В некотором смысле Наполеон относится еще к эпохе войн XVIII столетия, а не к веку «ультиматумов по телеграфу». Однако этот векуже наступил, и Клаузевиц понял это одним из первых и в той мере, в какой отсроченные конфликты более не могли скрывать лежащий у них в основе принцип взаимодействия. Насилие не изгоняет насилия. От него больше нельзя сбежать. Это основополагающая реальность, которую нам следует осознать.

Здесь нас ждет еще одно серьезное антропологическое открытие:агрессии не существует. У животных есть инстинкты хищников, есть врожденное соперничество за самок, это без сомнения. Что же касается людей, если ни у кого нет желания нападать, то это потому, что здесь все взаимно.Агрессор всегда отвечает на агрессию. Почему отношения соперничества никогда не воспринимаются как симметричные? Потому что людям всегда кажется, что первыми напали не они, а кто–то другой, что они никогда бы ничего такого не начали, хотя в некотором смысле они начинаютвсегда. Индивидуализм — это великолепная ложь. Вот мы даем понять кому–либо, что поняли те знаки агрессии, которые он направляет нам. Тот, в свою очередь, будет интерпретировать такое наше поведение как агрессию. И так без конца. Наступает момент, когда разражается конфликт, и тот, кто его начал, ставит себя в позицию слабого. С самого начала различия между ними, таким образом, крайне малы и выдыхаются настолько быстро, что не воспринимаются как взаимные, хотя и в особенном смысле. Поэтому мыслить войну как «продолжение политики другими средствами» значитупускать из виду сам факт поединка, значит терять понятия агрессии и реакции на агрессию: это значит забывать, что взаимодействие одновременно ускоряет и отсрочивает устремление к крайности, — и отсрочивает лишь затем, чтобы еще больше ускорить.

Люди всегда находятся, таким образом, в ситуации порядка и хаоса, войны и мира одновременно. Поэтому мы все хуже и хуже можем отделять друг от друга эти две реальности, которые вплоть до эпохи Великой французской революции были кодифицированы, ритуализованы. Сегодня никакой разницы уже нет. До такой степени взаимодействие усилено глобализацией — этой глобальной взаимностью, в которой самомалейшее событие может отдаться эхом на другом конце земного шара, — что насилие всегда теперь на шаг впереди. Политика прикрывается насилием, — все в точности так, как показал Хайдеггер, техника выходит у нас из–под контроля. Исходя из этого, нам следует подробнейшим образом изучить модальности этого устремления к крайности, от Наполеона до Бен Ладена: наступление и оборона оказались возведены в ранг единственного двигателя истории. Именно этим заворожен Клаузевиц, это одновременно привлекает его и отталкивает, внушает страх. Победа не может более быть относительной: она может быть только полной. В принципе полярности заключается также и движение в направлении этой отсроченной катастрофы. И когда Клаузевиц говорит нам о горизонте «войны на уничтожение», то термин этот следует понимать в том смысле, который был придан ему в XX веке: одна полярность здесь на самом деле маскирует другую, или скорее «полярность», о которой говорит Клаузевиц, маскирует ту «поляризацию», которую я попытался описать в «Насилии и сакральном». Раньше это делала жертва, позволявшая вернуться к порядку. Сегодня она смешивается с устремлением к крайности, поскольку жертвы больше не могут быть признаны виновными с полным единодушием.

Для Клаузевица полярность означает возвращение к спокойствию, — в том смысле, в каком «вечный покой» зачастую оказывается покоем кладбищ. Вот поэтому за чередованием следует видеть взаимность; за «реальной войной» — «войну абсолютную», даже притом, что и взаимность, и абсолютная война кажутся нам абстракциями. Апокалипсис — это, в конце концов, ничто иное, как осуществление абстракции, соответствие реальности концепту; и люди, если оценивать ситуацию трезво, сами же и стремятся к подобного рода уничтожению. Таков непреложный закон поединка, что заключается в первенстве обороны над наступлением. Именно этим люди отличаются от животных, которым удалось выстроить свое насилие в том, что этологи называют иерархиями доминирования. Людям же не удалось как–либо упорядочить эту взаимность, потому что они слишком имитируют друг друга и все больше и больше, быстрее и быстрее становятся совершенно схожи между собой.

Поэтому следует полагать, что первые человеческие общины уничтожали сами себя — ипо понятным причинам. Но эти общины были небольшими и с другими такими же никак не взаимодействовали. Если сегодня апокалипсис стал для нас реальной угрозой в масштабах целой планеты, так это потому, что принцип взаимности никак больше не маскируется, что абстрактное стало конкретным. Вот что незамедлительно отмечает Клаузевиц, прежде чем сбежать в описание законов войны, как будто бы мы все еще в XVIII веке, а война — все еще социальный институт. Однако эта враждебность в межгосударственных отношениях,за которой он пытается скрыть поединок, уже не принадлежит своему времени. Напротив, она провозвещает высвобождение насилия.

Об этом Клаузевиц и говорит, и не говорит. Он двусмысленен. Но ведь и Софокл в своем «Эдипе–царе» тоже двусмысленен, — он обнаруживает взаимность и все же пытается заставить нас верить, будто Эдип хотя бы чуточку, но виноват… Нет, Эдип невинен. Виновата община. Следует полагать, что насилие, когда мы понимаем его законы, осознаем, что оно взаимно и что оно к намвернется, вызывает в нас чудовищный ужас. Что же сделали небольшие архаические сообщества? Они нашли выход из положения; они изобрели жертвоприношение — сами того не ведая, неосознанным образом, — перенаправляя свое насилие на жертву отпущения и по необходимости не замечая, что выбор их произволен. Чтобы выйти из кризиса, они всякий раз были вынуждены превращать взаимное насилие в поляризацию всех против одного. И всякий раз было нужно, чтобы взгляд со стороны (видящий взаимность) и взгляд изнутри (нежелающий видетьничего, кроме различий) совпадали, не смешиваясь при этом, между собой. И таким образом было возможно, чтобы все кидались на одного.