Б. Ш.:Вы, таким образом, в отличие от многих французских католиков, не считаете, что Бенедикт XVI «оплошал» в Регенсбурге?

Р. Ж.:Бенедикт XVI сказал то, что должен был сказать папа, и с большой смелостью. Он заявил, что если мы не будем осторожнее, за войной разума против религии последует война религии против разума. Разве не заслуживает его замечание аплодисментов? На эту речь — выступление папы–немца, заново определяющего вечные европейские ценности перед тем, как отправиться в Анкару. — следовало бы взглянуть другими глазами. Какова ее основная идея? Что все нарастающий разрыв между верой и разумом способен обречь нас сегодня на

угрожающие патологии равно религии и разума, неизбежно возникающие там, где разумограничивается до такой степени,что вопросы религии или морали более его не касаются[145].

Христианская истина сегодня сталкивается с двумя религиями, тем более опасными, что каждая из них воюет с другой: это рационализм и фидеизм. Упадок рациональности, по словам Бенедикта XVI, связан с тем, что ее целиком сводят к практическому выражению и «эмпирико–математической концепции науки»: свою роль в этом упадке сыграло и отрицание греческого аспекта Евангелий в пользу строго еврейского. Именно эта «деэлленизация» как следствие развития историко–критической экзегезы, постоянно подозревающей все греческое (и егоLogos)в том, что оно служит лишь прикрытием для еврейского, и стало одной из причин упадка западной рациональности. Обратите внимание, насколько эти идеи близки идеям Гельдерлина. Бенедикт XVI — немец и глава всего католического мира, — предупреждает Европу об опасности забвения греческого, ибо лишь «расширительная трактовка рациональности», принимающая божественное, сделает нас «способными к подлинному диалогу культур и религий, в котором мы сегодня испытываем столь настоятельную потребность».

Лично я полагаю, что смысл этого «диалога культур и религий» может заключаться лишь в противопоставлении христианства и архаического религиозного во всей совокупности его выражений. Едва ли речь идет о столкновении рационального с религиозным — скорее о столкновении двух форм религиозного между собой. Однако я всецело поддерживаю папу в том, что диалог между верой и разумом должен вестись на рациональных основаниях. Богословская рациональность, к которой он обращается в своих призывах, равно демистифицирует и рационализм, и фидеизм. Вот какая война намечается перед нами, и христиане должны быть во всеоружии. Время «странного поражения» разума еще не настало.

Папа предупреждает нас о том, что греческая рациональность находится на грани исчезновения и что исчезновение это оставит после себя широкое поле для всякого рода проявлений иррационального. Презрение рационализма к религиозному не только превращает его самого в религию, но и прокладывает путь для извращений религиозного. Мы знаем, что разум объявил вере войну, но вместе с тем видим, что он не взял над ней верх, что вера до сих пор еще держится. Однако мы знакомы только с первыми всходами этих «патологий религии», насильственных реакций «несущей меч» веры. Поэтому спорить с исламом можно, лишь став на твердую почву богословия и антропологии. Единственный способ не начинать новых крестовых походов и выйти из насильственной взаимности между двумя одновременно столь схожими и отличными друг от друга вселенными заключается в том, чтобы не цепляться за какой–то один тип рациональности:

Богу неугодно пролитие крови, и поступать неразумно [sun logo] противно природе Бога. Вера порождается душой, а не телом. Некто, желающий привести другого к вере, должен обладать способностью говорить и мыслить как надлежит, а не прибегать к насилию и угрозам… Для убеждения разумной души не потребны ни сильные руки, ни какие–либо орудия, ни иные средства угрожать человеку смертью…

Папа произносит хвалебную речь в честь Семидесяти толковников — александрийских ученых, во II–III веках до н.э. переведших Библию на греческий и тем самым подготовивших «встречу веры и разума, подлинной философии Просвещения и религии». Вслед за этим он подчеркивает аналогию между разумом человеческим и божественным:

Истинно божественный Бог есть Бог, явившийся вLogos'e;и в образеLogos'aон действует с любовью ради нашего блага.

Здесь папа обращается к истокам христианства — одновременно греческим и еврейским, рациональным и монотеистическим. Он указывает на три нуждающихся в исправлении момента, что потрясли это изначальное единство: смуту Реформации, прямым выражением которой стал Кант, ограничивший веру сферой практического разума; соблазны либерального богословия XIX–XX веков, в своем увлечении эмпиризмом объявившего Иисуса «отцом нравственного и человечного учения»; и современную тенденцию с ее стремлением «извлечь радикальную новизну Нового Завета из ее греческого контекста». Однако «Новый Завет был написан по–гречески и несет в себе дружбу с греческим духом, закаленным прежде в Ветхом Завете». Отсюда и важность европейской идеи для этой, доселе как следует не расслышанной нами, речи — и было совершенно необходимо, чтобы речь эта была произнесена за несколько месяцев до визита Бенедикта XVI в Анкару. Все и вправду выглядело так, будто папа решился назвать тем, кто этого хочет, единственный способ присоединиться к Европе:

Едва ли можно, рассматривая эту встречу [греческого мира с еврейским], удивляться тому, что хотя христианство зародилось и развивалось в стране Востока, самый свой четкий след оставило оно в Европе. Напротив, мы могли бы сказать: этот союз, к которому в конечном счете присоединено было и римское наследие, стал причиной Европы и остается основой того, что мы справедливо называем Европой.

Европа возникает в результате преобразования, привнесенного в греческий мир христианством. С этого как раз и начинается речь Бенедикта XVI, которую многие сочли скандальной, потому что жаждали услышать из его уст критику ислама. Папа вспоминает «беседу о христианстве, исламе и их соотносительных истинах, которую ученый византийский император Мануил II Палеолог вел с образованным персом, без сомнения, в 1341 году, в зимние его месяцы, в Анкаре». Дошедшая до нас копия этого документа была сделана во время осады Константинополя, между 1394 и 1402 годами. Папа подчеркивает, что император обращается к Персиянину «удивительно резко — до того резко, что это кажется нам неприемлемым», говоря ему:

Покажи мне, что нового в мир принес Магомет, и ты увидишь, что учение его о том, что должно распространять его веру силой меча, есть учение скверное и бесчеловечное.

Здесь следует отметить две вещи: с одной стороны, речь идет о диалоге между христианином и мусульманином — диалоге, совершенную необходимость которого постоянно подчеркивает Бенедикт XVI; с другой стороны, «резкий» и «неприемлемый» тон императорского заявления им недвусмысленно осуждается. Можно предположить, что для папы речь здесь идет об отказе от византийской традиции, чересчур склонной смешивать духовное с временным и противопоставлять одной теократии другую. Поэтому он выступает за то, чтобы вести диалог уважительно, но непреклонно. Папа решительно осуждает «любые ограничения в вопросах веры» и вместе с византийским императором заявляет:

Богу неугодно пролитие крови, и поступать неразумно противно природе Бога.

Разве говорил я когда–нибудь о чем–то другом, кроме как о заявленных здесь отказе от принесения жертв и радикально новом подходе к религиозному? Оба эти принципа я принимаю без малейших сомнений, но мне хотелось бы подчеркнуть еще и целостность этой речи. В качестве горизонта объявленной папой духовной брани в ней выступает исламский терроризм — неслыханная доселе конфигурация насилия. Бенедикт XVI различает порядки, чтобы затем вновь нанизать их на нить «расширительной трактовки» рациональности. Он выступает против «патологий равно религии и разума» — то есть против проявлений их силы, испорченной полным их разделением. Различные порядки следуетпонимать,а не разделять и не смешивать.

Б. Ш.:Вы полагаете возможным распространить анализ, который был нами предложен относительно текста Клаузевица, также и на исламский терроризм?

Р. Ж.:Что наши встречи в действительности позволили нам разглядеть, как не то, что военная религия Клаузевица, благодаря которой стали возможны идеологические войны, сама сыграла в смешении порядков немалую роль? Нам удалось подвергнуть критике его концепцию человеческих отношений, вечно рискующих перерасти в войну. Последствия этого нарастающего смешения, о которых говорится в тексте трактата, не заставили себя долго ждать и смели Европу ураганом насилия. На свой лад в это движение вписывается также и терроризм — новая фаза в устремлении к крайности.

Завершить «О войне» было необходимо, чтобы увидеть, куда нас приведет эта книга, которая служит завораживающим зеркалом той эпохи. Будучи гораздо большим реалистом, чем Гегель, Клаузевиц свидетельствует о приземленном бессилии политики сдерживать устремление к крайности. Идеологические войны — эти чудовищные патенты на насилие, — в действительности вывели человечество за пределы войны, где мы сейчас и находимся. В борьбе Запада с исламским терроризмом, бросающим вызов нашей надменности, первым из этих двоих выдохнется скорее Запад. Клаузевиц изучал рост насилия на материале межгосударственных конфликтов XIX века: цель национальных государств тогда заключалась в том, чтобы сдерживать революционную заразу. Французская кампания закончилась еще в 1815 году на Венском конгрессе. С этой эпохой покончено: сейчас насилие не сдерживается уже ничем. И с такой точки зрения мы могли бы сказать, что апокалипсис уже начался.