Б. Ш.:Не возникает ли здесь, в качестве противоположности устремлению к крайности, некоего «идеала слияния», что приводит вас в точности к тому, чего вы хотите избежать?

Р. Ж.:Этот идеал отнюдь не мной выдуман. До определенного момента мы .могли бы оставаться в рамках позитивной неразличимости, то естьотождествления с другими.Это христианская любовь, в сегодняшнем мире она существует и даже весьма активна. Она спасает массу людей, она работает в больницах, она представлена даже в некоторого рода научных изысканиях. Без этой любви мир давно бы развалился. Не следует говорить, будто сегодня не существует легитимного и здорового политического действия. Но сама по себе политика неспособна сдерживать устремление к негативной неразличимости. Каждый из нас должен взять на себя ответственность за сдерживание худшего, и сегодня — более, чем когда–либо: мы вошли в эсхатологическое время. Из всех доселе существовавших миров наш — одновременно и хуже, и лучше всех.

Говорят, мы все больше убиваем невинных жертв — но испасаем,мы больше, нем спасали когда–либо. Больше становится и того, и дру гого. Откровение предоставляет прекрасные и ужасающие возможности. Существенно здесь то, что Писания провозглашают некую историческую необходимость.

Б. Ш.:Но ведь разобщение индивидов, замкнутых каждый на своем образце, свидетельствует о спаде, о неудаче движения к примирению, заявленного в христианстве, а современное общество — его прямой наследник. К такому выводу, как кажется, должна склонять вас апокалиптическая перспектива. Чтобы избежать худшего, нам остается лишь изыскивать пути, но пути эти могут быть только индивидуальными. Именно поэтому Бергсон говорил о «героях и святых» как об исключительных личностях, способных открыть свою группу всеобщему. Если мы и правда хотим отвергнуть войну, такая перспектива должна оставаться осуществимой: подлинный герой — тот, который готовится к худшему, а не претворяет его в действительность.

Р. Ж.:Ваш героизм служит ответом на мой дилетантизм: ведь я все время перескакивал от одного порядка к другому, от насилия к примирению и обратно. Ваши слова вынуждают меня не задерживаться, как я собирался только что сделать, на поединке, а заглянуть по ту его сторону…

Б. Ш.:Отношение — то, что вы называете благой трансцендентностью, — открывается изнутри взаимности, но о «мирной взаимности» не может быть и речи.

Р. Ж.:Соглашусь с вами — теперь мы можем говорить лишь о внутренней мутации миметического принципа, неавтономности наших желаний. И тут мне бы хотелось сказать, что героизм — это не более чем литературный сюжет, и он должен таковым оставаться. Мне кажется, мы могли бы назвать егорациональным образцом.Такой образец пытается противопоставить себяобразцу миметическому,неизменно завязанному на одной фигуре, которая становится соперником или препятствием. Рациональный образец не может заградить пути миметизму: как не устает напоминать нам Клаузевиц, его закон непреложен. Дивергенция этих двух образцов свидетельствует о том, что мы определенно перешли от внутренней медиации к внешней. Почему Французская революция и наполеоновская тотальная мобилизация соответствуют этому переходу от одной эры подражания к другой, хорошо понятно. Это внезапное ускорение было схвачено Клаузевицем в его концептах поединка, взаимодействия и устремления к крайности, описывающих одну и ту же реальность. Европа была охвачена устремлением к крайности именно потому, что Франция и Германия подражали друг другу столь яростно и превратились друг для друга в препятствие, которое нужно преодолеть.

Но эти рациональные образцы, тем не менее, не устарели. Они позволяют помыслить оборотную сторону поединка, которую я называю Царством. Они соответствует тому, что Паскаль называл «порядком духа», необходимому для перехода к «порядку любви». Они не в силах переменить ход вещей, но могут помочь его понять. Миметические же образцы заставляют нас раз за разом спускаться в ад наших желаний. Следует оставить всякий оптимизм: миметическое насилие не встраивается ни в какую диалектику. Величайшие из писателей поняли этот закон, но какой ценой! В каждом случае речь идет об уникальном личном опыте, который я, по примеру опыта Гельдерлина, считаю религиозным. С этой точки зрения Пруст, как и Стендаль, и Сервантес — святые. Некоторым исключительным личностям достало сил раскрыть людям смысл их поступков. Однако нашу неспособность воспринять эту реальность никогда не следует преуменьшать — за нашу жалкую автономию мы цепляемся, как ни за что иное.

Б. Ш.:Для нас имеет смысл, поскольку мы находимся в этом промежутке между миметизмом плоти иimitatio Christi,подумать о каком–то временном выходе из миметизма, который осуществлялся бы в порядке духа по Паскалю: порядке философских концептов, математических моделей… или даже персонажей романов?

Р. Ж.:Несомненно. Но давайте не будем забывать о двух вещах: с одной стороны, в зависимости от того, является ли образец миметическим или рациональным, его смысл меняется на противоложный; и с другой — в нынешнюю эпоху внутренней медиации миметические образцы неизменно будут преобладать над рациональными. Клаузевиц находится в миметических отношениях с Наполеоном, хотя мог бы находиться в рациональных — с Фридрихом II. Опасность «бога войны» является следствием его близости. Фридрих П был все же подальше. Если бы Французская революция и вся наполеоновская эпопея не всколыхнули Европу, его личность могла бы способствовать теоретическим размышлениям. В некотором смысле Античность с ее свято–священными трансцендентными образцами окончилась лишь в XVIII веке. В современном мире уже нет никакихexempla.Почему рациональный образец Клаузевица не был способен оказать сопротивление наполеоновскому, мы вскоре увидим.

Миметический образец — это средство для единственной цели. Я не могу направиться к объекту, не направившись прежде к посреднику, который неизбежно его у меня оспорит: мой горизонт расколот. Посредник становится тем, что я называю образцом–препятствием,самим бытиемкоторого я все яростнее хочу завладеть. То, что я бы назвал «искушением героизмом», есть некая форма гипноза, миметический ступор, фиксация на образце: блокировка процесса отождествления, который, чтобы быть действенным, должен, напротив, свободно переходить от одного образца к другому. У людей, которым повезло с хорошими образцами во время обучения, это движение происходит естественно. У тех, кто пропустил этот важнейший этап — нет. И никакой психоанализ и психотерапия не способны обратить этот фатум вспять. В течение двенадцати лет Клаузевиц был знаменосцем: он слишком был погружен в героический культ, чтобы суметь после Йены сопротивляться магнетизму наполеоновского образца. Именно в этом, как мы видели, и заключалась драма всей его жизни. Достаточно вспомнить его знаменитую фразу о «последних войнах», которые перевернули всю европейскую стратегическую науку с ног на голову.

Перед лицом этой фатальности миметических образцов представляется крайне трудным распознать среди них какой–нибудь, который был бы рациональным. С этой точки зрения, бесполезно пытаться помыслить себе надежный способ снова не впасть в подражание. Никакая философская мысль не сможет руководить переходом к любви. Как пишет об этом Паскаль, «нет ничего более разумного, нежели отказ от разума». Ускользать от миметизма, будучи наделенным тем, что стало его все возрастающей сферой влияния, есть качество гениев и святых. Лишь тот поместит себя в порядок любви, кто будет в силах перейти от искушения героикой к святости, от свойственного внутренней медиации риска регрессии — к открытию медиации, которую следовало бы назвать…

Б. Ш.:«Глубинной»?

Р. Ж.:Почему бы и нет. «Глубинная медиация» — в смыслеDeus interior intimo meo{103}блаженного Августина, — в той мере, в какой она несет на себе отпечаток, оставленный медиацией внутренней, всегда может выродиться в дурную взаимность. Подобная «глубинная медиация» есть не что иное, как подражание Христу, а это подражание является важнейшим антропологическим открытием. «Подражайте мне, как я — Христу», пишет апостол Павел (1 Кор 4:16): так выстраивается цепочка позитивной неразличимости, цепочка отождествления. Распознать хороший образец среди дурных — вот что становится важно, и дажеединственноважно. И мы тем более подражаем Христу, чем более отождествляем себя с теми, кто, как сказано в апокалиптических текстах,будут иметьХриста. Поэтому подражать Христу — значит отождествлять себя с другим, смирять себя перед ним: «Истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне» (Мф 25:40). Отождествление с другим предполагает необыкновенную способность к эмпатии. Поэтому эти тексты постоянно напоминают нам о рисках, связанных с явлением Антихристов, о той все большей опасности, которую будут они нести в мир. Ибо лишь Христос делает нас свободными от подражания человекам.

Б. Ш.:У Паскаля была удивительная метафора, которая дает нам прочувствовать этот переход от порядка плоти к порядку любви. Он говорит о дистанции, с которой нужно рассматривать картину — ни слишком близко, ни слишком далеко. Эта «неизменная точка, с которой картину видно лучше всего»[104], есть не что иное, как любовь. Чрезмерная эмпатия, как и чрезмерная неразличимость, миметична. Поэтому отождествление с другим следует рассматривать как коррекцию нашей склонности к миметизму. Отождествление с другим позволяет смотреть на него с нужного расстояния.

Р. Ж.:Однако вновь обрести дистанцию позволяет лишь Христос. Вот почему путь, указываемый Евангелиями — единственно возможный в эпоху, когда у нас больше нетexempla,когда мы лишились трансцендентных образцов. Восстановить трансцендентность, борясь с тем неодолимым влечением, что вызывают в нас другие и что всегда ведет к насильственной взаимности — такова наша задача сегодня. Гельдерлин, с этой точки зрения, поступал весьма тонко. Смысл той церемонной манеры, с которой он принимал гостей в своей башне в Тюбингене, заключался именно в создании дистанции. Подражать Христу, поддерживая должную дистанцию с другим — это и есть выход из миметической спирали:не подражать самому и не давать подражать себе.Насколько же привлекательным образцом должен был быть Наполеон, если Клаузевиц в своих письмах Марии фон Брюль, когда речь заходит о Небе, выражается столь туманно.

Б. Ш.:Раймон Арон в связи с этой темой цитирует его письмо от 4 апреля 1813 года, когда в самый разгар войны с Наполеоном он пишет жене:

Чувствую себя я прекрасно, и дни мои исполнены счастья. Вот средоточие всего того, о чем я тебе рассказывал. Быть частью прелестной небольшой армии, во главе которой — мои друзья, пересекать маршем чудесные страны в столь дивное время года, да еще и с такой целью — это ли не идеал земного существования, о котором мы грезим, если полагать его переходом, вратами в иные формы существования[105].

Р. Ж.:И какими могли бы быть эти «иные формы существования», о которых грезит будущий генерал? Уж точно не ницшевское сверхчеловеческое. Мы, впрочем, видели, что он затронул некоторые архаические и совершенно основополагающие материи. И все же я представляю его как благочестивого протестанта, который слушает воскресные проповеди, мечтает о славе, пишет нежные письма жене н не помышляет о том, что реализация его «идеала» будет означать гибель Европы. Отсюда и эта «прелестная небольшая армия», временно заменившая ему жену! Да если бы он знал, какому обращению мы с вами его подвергаем, как пытались только что включить его мысль в апокалиптическую перспективу — он бы нам головы посворачивал! И тем не менее, такое композиционное решение представляется мне очень важным. Быть может, нашему времени больше бы подошел апокалипсис не святого Иоанна с острова Патмос, а этого прусского генерала, гарцующего верхом по русским и европейским дорогам бок о бок с друзьями.

Эти упомянутые им «иные формы существования» не есть ли мечта о том, что человечество наконец обретет покой, ведь об этой возможности размышляли все религии с начала времен — с тех пор, как в мире есть люди и эти люди воюют друг с другом? Я сразу подумал об одном ведическом мифе, к которому до сих пор еще не обращался — это миф о Пуруше, первочеловеке размером больше вселенной, убитом и принесенном в жертву толпой. Поскольку он был первым человеком в мире, резонно задать вопрос: откуда взялась толпа? В этом убийстве нет ничего реального. Мы действительно имеем дело с мифом основания, но насилие в нем загадочным образом отсутствует. Он такой древний, что насилие из него убрано полностью. Это ведическая концепция, и к таким вещам она спокойна, они ее не тревожат. Странно, что я до сих пор не использовал этот миф в работе так, как был должен. Он превосходно согласуется с тем, к чему мы теперь переходим.