Б. Ш.:Открытие поединка и устремления к крайности позволило вам заранее угадать ставки нашей беседы — а именно, возможность отдалить катастрофу или даже ее избегнуть. Складывается впечатление, будто сделать это пытался сам Клаузевиц: едва сформулировав закон устремления к крайности, он сразу же обращается к политическому определению войны. Лишь это объясняло бы концовку последней главы первой части книги, которая завершается определением войны как «удивительной троицы» — сочетания страсти, расчета и рассудка. Это третье и последнее определение должно было стать своего рода синтезом, завершенным концептом войны. Но возникает чувство, что по ходу дела Клаузевиц обнаруживает нечто совсем иное…

Р. Ж.:Клаузевиц на самом деле пытается убедить нас, будто мы все еще живем во времена классических межгосударственных конфликтов. Именно такого эффекта он хочет достичь, скрывая поединок в тени традиционного определения войны. Правительство у него «сдерживает» стратега, который в свою очередь «сдерживает» народные страсти. Не следует забывать, что Клаузевиц преподавал в Прусской военной академии и что эта странная выходка со службой в армии русского царя обязывала его к какой–никакой осторожности. Подобная рационализация в чем–то напоминает мне то, как примитивные общества скрывали свое насилие за завесой мифа. Несмотря на то, что мифология теперь сменилась идеологией, их механизмы схожи. Едва обнаружив принцип устремления к крайности, Клаузевиц прилагает немыслимые усилия, чтобы убедить нас в эффективности политических средств сдерживания войны. Однако замедлить ускорившуюся историю уже не выйдет. Нужно смириться с мыслью о том, что ее ход будет чем дальше, тем больше ускользать от нашего разума.

Б. Ш.:В параграфе 28 первой главы книги Клаузевиц говорит о «выводах» из разработанной им теории; фактически это третье и последнее определение войны, следующее за «поединком» и «двумя видами войны» (войной с целью разгрома соперника и той, в которой политическая цель выходит на первый план). «Удивительная троица» как концепт призвана лишний раз прояснить, почему война принимает разные формы — от «устремления к крайности» до «вооруженного наблюдения», — и помочь нам в их понимании:

Итак, война — не только подлинный хамелеон, в каждом конкретном случае несколько меняющий свою природу; по своему общему облику (в отношении господствующих в ней тенденций) война представляет удивительную троицу, составленную из насилия, как первоначального своего элемента, ненависти и вражды, которые следует рассматривать как слепой природный инстинкт; из игры вероятностей и случая, обращающих ее в арену свободной духовной деятельности; из подчиненности ее в качестве орудия политики, благодаря которому опа подчиняется чистому рассудку.

Первая из этих трех сторон главным образом относится к народу, вторая — больше к полководцу и его армии, а третья — к правительству, страсти, разгорающиеся во время войны, должны существовать в народах еще до ее начала; размах, который приобретает игра храбрости и таланта в царстве вероятностей и случайностей, зависит от индивидуальных свойств полководца и особенностей армии; политические же цели принадлежат исключительно правительству….

Таким образом, задача теории — сохранить равновесие между этими тремя тенденциями, как между тремя точками притяжения[52].

Эта «удивительная троица» наряду с тем, что последователи Клаузевица окрестят «Формулой» («война есть продолжение политики другими средствами», параграф 24), представляется чрезвычайно важной для его мысли. Как если бы война была всего лишь еще одной стороной политики! У нее есть своя «грамматика», но нет «собственной логики», как пишет Клаузевиц. Ее всегда «держат» в обоих смыслах этого слова{53}. Однако наше прочтение его текста, кажется, заново ставит под вопрос первенство политики над войной и делает это в пользу «взаимодействия» как единственной самотождественной реальности. Клаузевиц пытается заставить нас поверить, что противостояние между двумя державами может быть то военным — если оно провоцирует вооруженный конфликт, то политическим — если оно отсрочивает столкновение и возвращает нас к вооруженному наблюдению. Однако мы знаем, что взаимодействие одновременно отсрочивает и провоцирует устремление к крайности; и что наступление и оборона есть лишь две модальности этого устремления, понимаемого в смысле отсроченной полярности.

Р. Ж.:«Возвращение» к вооруженному наблюдению, как предполагает само это слово, означает, что тот, кто выступает его инициатором, избегает боя и сознается в слабости. Именно эта его уязвимость и провоцирует нежелательный для него конфликт — тем более грозный, что он был отсрочен. Мы проанализируем этот феномен, когда обратимся к «странному поражению» 1940 года[54]. И тем не менее Клаузевиц со своей мыслью, что политика может заставить пушки умолкнуть, явно пытается втирать нам очки. Мы сразу чувствуем, что в тексте говорится совсем о другом. Есть что–то пугающее в том, как оборонительная стратегия в ходе отсрочивания полярности откладывает сражение: ее будет придерживаться Гитлер, отвечая на «французскую агрессию» в Рейнской области оккупацией всей Франции. И речь на таком уровне будет идти уже вовсе не о вооруженном наблюдении, а об устремлении к крайности. Чем больше отступлений в ходе взаимодействия совершается с одной стороны, тем больше другая сторона получает возможностей либо, в подражание, отступить, либо перейти в наступление — с тем большей яростью, что победа уже у нее в кармане.

Б. Ш.:Все складывается так, как если бы именно поединок делал «троичный» синтез народа, стратега и правителя невозможным. Причиной неведомого его проводникам «преумножения» насилия служит миметическая по сути своей природа конфликтов и их приземленная взаимность. Нам следует, тем не менее, держать в уме эти два определения войны — то есть поединок и «удивительную троицу», — и сопоставить их с фактами.

Р. Ж.:Клаузевицу бы и в самом деле хотелось, чтобы два данных им определения дополняли друг друга, в то время как они, кажется, одно другому противоречат — так что мы даже склонны рассматривать второе как «уточнение» первого, тогда как первое всегда, в некотором смысле, находится у нас на виду: поэтому нам следует понимать второе исходя из первого. Однажды проявившись, взаимность уже не может скрыться вновь. Сила идей взаимодействия и устремления к крайности такова, что выходит за рамки собственно войны и всего, что с ней связано. Раз Клаузевиц говорит лишь о войне, нужно заставить его говорить о социальном — пусть и осознанно искажая при этом его мысль. Это обусловлено тем, что мы живем в куда более жестокой вселенной, чем он, и многие его замечания по поводу военных дел стали относиться попросту ко всему миру в целом. Сказанное им о взаимности на войне вполне соответствует тому, что миметическая теория выводит из механизмов работы социума. Противостояние двух армий отсылает нас к логике человеческих взаимоотношений, изучение которых стало возможно благодаря сравнительному подходу в антропологии. Логика взаимности предполагает, что соперники в своем противостоянии будут все больше уподобляться друг другу: таков неумолимый закон устремления к крайности. За всяким действием следует ответ, за всяким преступлением — отмщение, и тем более ужасным будет возмездие, чем дольше ждало оно своего часа.

Но отношения между людьми ни в коей мере не напоминают, например, отношения между камином и креслом. Для понимания взаимности нам следует перейти от одновременности объектов в пространстве к последовательности событий во времени. Это также и переход от первого определения ко второму: если поединок есть прямое столкновение двух армий, то «удивительная троица» — то, как управляют поединком власти, которые таким образом отсрочивают конфликт с цельюсделать его решающим.Клаузевиц — не китайский стратег: победа, добытая без единой капли крови, ему ни к чему. Он жаждет сражаться и утверждает первенство обороны. Ему нужна блистательная победа. Он слишком подвержен миметизму и, как мы с вами угадали, слишком отравлен ресентиментом для того, чтобы пытаться избежать столкновения. Онхочет устремления к крайности,а не просто какого–то там наступления, ибо поединок для него — реальное определение войны, в чем и упрекнет его потом Лиддел Гарт. Клаузевиц, таким образом, имеет в виду единственную форму взаимодействия, которая то ускоряет поединок — и тогда это «столкновение», — то отсрочивает его с целью сделать будущее столкновение решающим. Чтобы предотвратить войну, нужно уметь атаковать «на китайский манер», то есть незамедлительно. О подобной возможности говорили в 1936 году Альбер Сарро и в 1940–м — Шарль де Голль. Нам нужно понять, почему она так и не была воплощена в жизнь. Лично я полагаю, что причиной послужило то. что закон устремления к крайности делает такую упреждающую позицию утопической. Следовательно, «удивительная троица» не обеспечивает политике контроля над поединком: она лишь вписывает его во временное измерение.

Итак, «взаимодействие» осуществляется постоянно — даже когда собственно боя еще нет: пара соперников, наступающий и обороняющийся, все больше уподобляются друг другу в таком качестве и в такой мере, в каких они следят за действиями другого и демонстрируют свое «враждебное чувство». Если они расходятся, то лишь для того, чтобы чуть позже ринуться в бой с удвоенной яростью: если же один отступает — для другого это может послужить сигналом к атаке. Но теперь–то мы знаем точно: конфликту быть. Он начнется, когда неразличимость между соперниками достигнет точки невозврата. Взаимность и утрата различий — одно и то же. В «Насилии и священном» я предполагаю, что заметить это уподобление способен лишь «внешний взгляд», то есть взгляд равно изнутри и извне сообщества, в то время как в нем самом все, напротив, видят лишь нарастание различий. В примитивных обществах этот внешний, совпадающий с религиозным, взгляд есть то. что в ситуации «жертвенного кризиса» организует поляризацию братьев–врагов против кого–то третьего, кого осуждают как ответственного за смуту. Когда обряды, то есть механизмы сдерживания взаимности, исчезают, от последовательности мирного обмена мы переходим к насильственной и обезразличенной одновременности, соответствующей жертвоприношению. Поэтому то, что Клаузевиц именует — разумеется, закрывая глаза на всякого рода антропологические следствия, — «взаимодействием», тождественно человеческой способности все больше со временем уподобляться друг другу, и притом в совершенном о том неведении. В итоге поединок, взаимодействие и устремление к крайности уравниваются между собой. Это в точности соответствует тому, что я называю неразличимостью.